Литсеть ЛитСеть
• Поэзия • Проза • Критика • Конкурсы • Игры • Общение
Главное меню
Поиск
Случайные данные
Вход
ФИОЛЕТОВЫЙ ПЁС. завершение 2 часть
Повести
Автор: sotnikov
Вот об этом и написал моей одинокой жёнке на хутор какой-то велиречивый аноним. Он сунул своё письмо на верёвочке под крыло сизому голубю, и тот передал его в зубы сиреневому псу - а шелудивый изменник положил синий конверт к ногам хозяйки.
Я стал замешивать раствор – она в это время письмо распечатала; я поволок на кладку наполненную тележку – она стала читать; я уехал на самосвале за песком - она уже плакала.
С чего бы, казалось:
- здравствуй. Чем ты сейчас занимаешься? - наверное, печку растапливаешь сырыми дровами. Так и вижу белый дым из трубы. И все наши вокруг тебя прыгают. Сынок, верно, распоясался без моей отцовской поддержки; кожаный ремень тоскует по его заднице, и я очень хочу услышать просительный визг: - батя!больно!.. - Зря я тогда с обидой ушёл; но я уполз зализывать рану, болезненную для себя. Другой бы просто погрозился тебе, и может хлопнул по сраке разок - а мне вот тяжко прощать любимых людей. Чужие наговоры - это шваль, подсолнушная труха, и на злыдней грешно праздновать. Но мне было горько твоё невнимание, твои ласки с дружками-подружками. Зазря ты своё тепло растратила на прохожих людей.
- милый мой, ненаглядный! Родненький - ты пишешь мне болью сердечной, значит узнал! любишь! любишь. Меня лишь, и никого больше. Прости за то, что вокруг меня люди, и я для них солнышко; но другой бабой, холодной женщиной, я тебе не нужна. Только дарующей, светлой, будто нежность в твоих глазах.
- боюсь, что не донесу эту нежность вновь, я расплескал половину уже. Ты была для меня тогда словно человеческая праматерь: и по шептаньям губ, по клочьям спрятанных слёз, я догадался о твоей любви. В раненую душу свою ты вопхнула меня лоскутом, чтоб дыру залатать на время - а вышло всё навсегда. Когда ты узнала что смертный я, и могу умереть - то сразу пригрела, упрятав от всяческих мук. Мы жили словно сиамские близнецы, и сынишка был сердце наше. Но как из крохотного костерка нашей встречи запалилась такая звёздная война!? - сколько уже я ни топаю по джунглям и морям, по приступкам опасностей, а прошлое сзади ползёт, и вгрызается в след. Сто шил колют в почках и печени, мозоли срослись с сапогами, а горькая память как концлагерный цербер меня в спину пинает прикладом.
- милый мой! Когда наши дети вырастут и разлетятся по своим гнёздам, мы с тобой останемся одни, так и не простив друг друга. Без тайной надежды, без мечты на будущее. Отомсти мне, любимый, предай хоть с любой одинокой тоской, и тебе станет легче.
- нет. Я создал из себя пророка, творца – придумал свою судьбу и высшие идеалы - и теперь не могу совратить даже замужнюю бабу, потому что все будут тыкать мне пальцем. Ведь газеты уже пишут о нашей разлуке. Ты читала? - чёрные строчки на белых листах, топот ворон по мелкому снегу. Птицы в открытую каркают, не боясь своей клеветы, и я легко пустил пулю одному настырному репортёру. Приехали врачи и милицейские, задавали вопросы, опечатали тело поперёк тротуара. Но если б мне ещё разок пришлось выстрелить, я бы и пять, и десять, да всю обойму… А планету тошнит от моих животных мучений: она как валерьянку глотает сердечные капли моего естества, подвывая мяучьим голосом - что мир наш огромен, милосердный да ярый, и все личные заботы, повязанные с тобой, мне нужно выгрести вон как вчерашний сор… Но только тебя я люблю. Мне невмоготу объяснить подступившую тягость наших дурных ролей - не в себе я сейчас, чуждый да жалкий, но мои слова уже заучены до дыр, и тебе ничего не поправить в этом спектакле - хоть угрозами, плачем - ты только сбиваешь с текста меня, и даже нанятые клакеры отказываются нам аплодировать… -

Ну потерпи чуток, миленький. Я тебе похлопаю сам, когда вернусь домой. По всем частям тела, кулаками - браво будет от души…
А сладкая цветочная флёра весеннего настроения рвётся как чулки на рассеянной барышне. Сегодня не вышел работать банщик из обслуги. И администратор отеля попросил прораба выделить ему из бригады примерного работника, хорошего человека, прекрасного семьянина с длинной родословной.
Очень приятно - им оказался я. А в обязанности мне вменялось вычистить все сауны после бурной ночи: подмести разбросанные в попихах гандоны и затычки, отереть с деревянных седушек следы малафьи, и до блеска отмыть заблёванный пол.
Но я оказался невменяемым, что удивительно: ведь дома за лошадью убирал, за свиньями было, и при морге работал, не гребуя. А тут за падалью - на тебе - гонор свой показал. Ищите, говорю, уборщика в другом месте. Каюсь - отказал прорабу чуточку иначе, с матюками; но зато отозвал его секретно в сторону, не позоря при людях авторитетного человека.
- послушай, - вкрадчиво подступил он ко мне, словно перешагивая реку по льдинкам. - Мои команды надо выполнять с полуслова.
Внутри заведясь на четыре утра, я спокойно ему отвечаю: - Вы скажите это цепным псам. Они озываются на любой фас.
- Что, что?! - Побледнели прорабьи уши, от которых кровь шмыгнула к мозгам, затмив разум: - Ты обязан выполнять все рабочие требования. Я ясно говорю? -
Ага. Как проповедник обезьяне. Когда на небо выползла тёмная дождливая сколопендра, и мы пораньше собрались в бытовке, то мужики припомнили начальству всю хитрую жадность и жадную хитрость.
- Жулик ты! - хлопнул об стол бармалей, тут же на пальцах разъяснив, где и как прораб обманул бригаду.
- Дурачки. Я же не вас, а хозяина, - с волнительным напрягом оправдывался тот. - Куда барину столько денег? на машины, квартиры, любовниц и золото. А у меня двое взрослых детей, и я им возвращаю награбленное. У нас мало силы против, так я из засады, - он сам ухмыльнулся шутке. - С нас ведь тоже - кто по закону имеет, а кто преступно ворует; значит, и мы должны не теряться.
Тот ещё прохиндей: своё холуйство оправдывает благими целями - спасу и уберегу - но самому попросту надо урвать, стащить, стырить.
Вот у меня с мальцом всерьёз закончились гроши, и жалкий гостиничный ужин был постным, несытным. А за окном играла бравурная музыка - нынешний жизнерадостный праздник вкусно припахивал балом. Закрученные в спиральку ароматы борща иногда вдруг целым скопом залетали к нам в форточку. Но лишь только мы приоткрывали голодные рты - будто птенцы пугливо, словно боясь стряхнуть поварское наваждение, иль ротозейство - как внезапно срабатывала перетянутая пружина барской жадности, даже спеси. И ядрёный дух сёмужной ухи резво улетал из нашей сторожки на дубовые ресторанные столы.
Я набросил на фортку капроновую сеть, и попробовал ухватить пряный запах тушёной свинины в ананасовой мякоти – но он вырвался, и на ладонях осталось лишь мокро.
Пусто щёлкнув зубами, я присел на кровать, в готовности снова хватать да бросаться. К сторожевой нашей будке подъехала иноземная карета - первая гостья, милая золушка. Платьице бело, туфельки из хрусталя - да, это она. Про неё в сказке писано, и о ней весь мир два столетья судачит.
Ах, как жаль! но сумерки сгустились на улице - и прекрасная девушка мимо прошла как видение, бледной мечтой. Её на высокий трон бережно сопроводили кавалеры, и мошками вились вокруг услужливые лакеи.
Слышу - фанфары трубят. Это съезжаются к нашему замку золочёны кареты, таратайки серебряны, и все прочие железные рысаки. В них слуги, возницы, охрана. Для принцесс и дам, прекраснее которых нет на свете.
Меня гложет то зависть, то голод - желудок и плоть. Мой напарник уже посапывает носом, кряхтит и стонет, сонно вздыхая о доме. На его влажную губу уселась наглая муха, и без стеснения раздувает крылья, может собираясь нагадить.
Я улыбнулся, вспомнив как жёнкин фиолетовый пёс гоняет их по моей хате. Он даже бросит лакомую кость, если поблизости услышит жужжание. Для меня так же надоедлива сейчас волнительная музыка белого танца, потому что не к кому грудью прижаться. Ведь славные девушки за окном чисты, их святилища девственны.
Не верю себе – брехня это всё… Это в придорожный кабак пожаловали всех сортов продажные шлюхи со своими сутенёрными толкачами. И танцуя, до одури торгуются за лишнюю деньгу, перекрикивая голосящий оркестр. А наутро будет снова заблёван вымытый дождём чёрный асфальт, и золушек вышвырнут из дворца вослед за хрустальными туфельками.
Я закрыл глаза, уши прихлопнул,.. вскользь погружаясь в марево дремоты, лёгкого бреда. Укрытое зелёной ряской, ещё нетопкое, мелководное болото забытья прохладной грустью вытягивало меня из жаркой трясины дневной суеты, с потного омута сумрачного бедлама.
Поначалу осовели деревянные ноги, будто старый башмачник вырубил для них бракованные протезы из очень упрямого дуба. Коленки враз перестали гнуться, а по ступням забарабанили красноголовые дятлы, бойко вбивая в них шляпки гвоздей. Душа моя с разумом вместе вдруг выплеснулась через край старой сторожьей каптёрки. И едва черепом не сломав стропила, она рванула ввысь наитием, не разбирая дороги.
Я хоть и давно уже гуляю во снах, по небесам да безбрегам, но тут малость испугался. Потому что сам далеко отстал позади себя. Крикнул вдогонку раз, другой, ещё смеясь - и ау. Вокруг темнота, новолуние, мрак. Тусклые зрачки звёзд.
И я, как заутробный сосок, всюду тыкался носом. То вертелся между высотных домов, где жулики скрадывают свои шаги и прячут длинные тени в арках еле освещённых проулков. То влетал в душные кабаки, где с трудом дышалось прелым запахом сбрызнутых подмышек и гнилью плотских выделений. А сумятица потрёпанных мыслей грезила мне о чём-то далёком, но сбыточном.

В эту самую ночь жёнка ждала меня у старой избы: она заходилась сердцем, придумывая себе химеры моих резаных ран, душевных болей и слабого здоровья. Для неё весь дальний город спёкся в грязный клубок автомобильных дорог, путейных рельсов, и транспорта; свистел, дымил, а его загнанный кислород незряче метался по воздуху - то трусливо рассеиваясь в стратосферу, то туго набивая глотки прохожим. Но баба мечтала о скорой встрече со мной, впрок растапливая сливочный жир на ковше небесных созвездий.
Тут к ней забрёл окоченевший путник, видя как средь кружева дерев теплится огонёк.
- Здравствуй. Пустишь?
Хозяйка откинула волосы, подбоченилась статью. – Я вас не знаю. Почему на ты?
Но он был уверен, что не обознался; а всё же покраснел, и смутился застуканный. Резинка его широкой улыбки враз лопнула, больно щёлкнув по небритой щеке. Наползли слёзы обиды, спрятанные им под маску гриппа и высокой температуры; его руки дрожали, когда он вновь надевал картуз. Рваными шагами путник стёр свои следы обратно до ворот.
Здесь моя жёнка окликнула его - куда уходите? - развесив гирлянды гостеприимства вокруг тусклой лампочки над крыльцом. - На дворе уже ночь, и больны вы, как видится. Оставайтесь хотя б до утра. В чугунке горячий борщ с мясом, я сметану вам дам, и каравай хлеба.
Ухали совы, хрустели мыши, далёко у леса жалобилась волчья сыть; а странник, упёршись лбом во дверной косяк, подвывал печной вьюшке, и медленно стекал на пол, пока держаться хватало сил: - Кралечка моя невысказанная, залюбованная в письмах и одиноких разговорах - я не знаю сейчас, радуешься ты или бедуешь. Я хожу вокруг твоего дома, стыдясь заглянуть. И не от вины покалеченой, и моя гордыня здесь ни при чём – твои синие глазоньки увидеть мне боязно… Долго я прожил без тебя, научился с полслова людей понимать; и как в грязную душу иногда загляну, так не верю уже никому - и обманом крещусь. Мне кажется, будто в твоём ясном взоре то лукавство порожнее, а то правдивость без меры. Даже ясновидец клеймёный в чужой душе ошибётся… И я прощаю разлуку тебе. За то что моею была, что беременна мной. Я душой прикипел - когда узнал тебя слабую, смертную. И часто вспоминаю, как ты весь белый свет просила о счастье, сама в силах дать его миру.
- Почему мы расстались? - дохнула баба в нос путнику ароматом борща, и сметаны, и лука; так близко, чтобы с надеждою выведать тайну чужую, которая с её тайной была очень схожа - знать, все люди живут одной радостью, мукой одной.
- Просто гордости наши вцепились друг в дружку. Долго грызли обоих, как звери, как оборотни. Сначала нас таили от них травяные укрытия, природные недра, и рваные раны земли. Мир берёг от прохожих, знакомых, друзей. От газетной байды, от киношной бурды - слухов, сплетен, молвы. Но измена твоя мне всадила под сердце обойму животного ужаса - что я мёртв, я закопан живьём. И ты всего лишь одна из многих других, и совсем не единственная на белом свете. А ведь когда-то господь сам почтил тебя святостью в нашей домашней молельне.
- Успокойтесь! вы бредите!! кто вы?! - плакала баба, грея холодные руки бродяжки.
- Я с того света бессмертный. Вроде живи да радуйся, но я устал. Мне надоел закат уходящего солнца и утренний крик петуха - отвратительно тело, повадки животных, свист ветра. Мои вены наполняет вода океанов и рек, в капиллярах ручьи протекают; на моей башке растут травы с лесами, и другие довески природы. А в желудке моём сплошь полезные всё ископаемые - нефть, руда, золото – до последнего черпака… Я всё знаю на свете бессмертный. И мог бы жить дальше - если бы о тебе не скорбела душа, не тревожила память. Мой отняло прозренье покой - я воочию вижу тоскующих вас, и любя проклинаю бессмертье… -

Гороховый шут – лжец, глупец, и подлец; ещё долго этот фигляр рассказывал моей жёнке о своей загубленной жизни, да поминался сердечными муками.
А я, целую ночь отлетав впустую, даже не примял лежанку… И наутро сонно услышал:
- Сегодня будем опоры в котлован ставить. - Прораб радостно потёр ручонки. - Нам крановщика надо обязательно занять делом, иначе деньжата утекут за простой. А мы с вами и так мало заработали.
- Что же? неужели только на харчишки? - Бармалей глядел исподлобья, недовольный проповедью начальника. Потом стал загибать свои пальцы: - Считай, серый волк: во-первых, зацементировали двенадцать подушек под сваи; во-вторых, сварили опоры; в-третьих, весь фундамент обвязали арматурой.
- Три машины пеноблока разгрузили, да тонны металла вручную, - поддакнули и мужики, возмущённые жадной несправедливостью.
Но последнее слово осталось за бригадиром. Он хлопнул по столу козырным тузом, приметив хитро: - Это ты перепутал, начальник. Признайся в ошибках.
Тут прораб начал юлить, вилять, ластиться. Я хоть и прожил вдали от людей, но тоже в своё время повидал таких, скользких, которые влёгкую сбрасывают кожу и хвост: - А вы думаете, родные чудаки, что мне легко с заказчика деньги содрать? долги выбить? Да если мы торговаться начнём, то другие тут же дешевле возьмутся. Всюду сейчас конкуренция, братцы.
- Ну а всё ж таки дай нам грошей. Под трудовой порыв, - усмехнулся бармалей.
- Послезавтра вернёте, - протянул начальник скомканный кулачок, и со вздохом еле разжал ладонь, шурша купюрами. - Но больше не побирайтесь.
Суровый бригадиров взгляд пригвоздил его к месту: - Следи за своими речами. Побирушки шарят в отбросах, а мои ребята - трудяги. - И на извинительный зов прораба никто не обернулся…
Вечером после монтажа мы устало бражничали, разложив на газетной скатёрке нарезаную буханку хлеба, картошку в мундире да пяток дешёвых томатных консервов. Самогон взяли у другой бабки, втайне от участкового. Старая тихонько сказала нам: - Дельный он, потому и строжится. Мне от него тоже выговор был, что спаиваю, мол, мужиков. А куда деваться? сама я скотине корму не привезу, забор не подправлю. И хате уже сто лет, набок валится. - Она дохнула на ладанку с ликом своего погибшего мужа. Потёрла уголочком цветастого платка. - Без никого доживаю.
- Тебе гроши нужнее, на одну песню не проживёшь. Знаю сам, как старикам платят,.. - вздохнул бармалей, едва печалясь о будущем.
Мы устало, но весело бражничаем. Один мужик запел, другой ему подтянул, и хоть не все их слова разобрать можно, но понятно - радость одолела душу. Вступил третий, петуша свой мягкий голос, четвёртый рыгочет как конь. Даже самому младшему бригадир позволил выкушать парочку стопок: - Ты не смотри на взрослых, ты заедай смачно, - и сунул ему в рот полную ложку тефтель, а следом и хлеба кусок.
Тут подошла к нам вокзальная баба: она ошивается там, подгребая копейки с проезжих. Сначала издалека на вечерню глядела, потягивая пиво из горлышка. А потом всё кругами, да ближе всё, ближе; мы уже отворачиваемся, чтобы к столу её не позвать. Вроде не замечаем. Но бабе такое презрение - тьфу. Я, мол, чисто одета и вымыта - угостите сигареткой, добрые люди.
Бригадир одну вытянул, подал, не касаясь рукой – знаем тебя, мол, хлыста ты вокзальная.
- И огоньку, пожалуйста.
Вежливости её научили переезжие люди, которые с баулами да кошёлками. К незнакомому человеку ведь просто не подойдёшь - он тебя примет за вора, и вцепится в чемоданы: - пошёл прочь! - И бабёха приноровилась со слезой о себе рассказывать: - Обобрали меня на вокзале безжалостные холопы, лишь только я от своих вещей в туалет отошла. Бывало, раньше саму боялись - а теперь и я сижу, тут дрожу. Вам спасибо, приветили. - Вот она уже рядом села, и чашку под водку протягивает.
Выпила аккуратно; но не взяв ложку в рот, закусила лишь хлебцем. То ли брезгует, а то ли боится, что погонят с компании. - К сестре собиралась я в гости, купила подарки племяшкам, да и денег при мне было много. - Баба тронула себя за карман, будто купюрки там ещё, не украдены. Потом беспечально махнула рукой: - Я не жалуюсь, всё дуре наука. Похмельного мужичка стало жалко, трясся он очень, и я пошла ему чекушку купить. - Она раззявила мокрые губы в трогательной просящей улыбке. – Мне б до сеструхи доехать, тут совсем близко.
Бармалей бочком, на полусогнутых, подал ей руку: - Не спеши, милая, отдохни с дороги, - уговаривая пройти к нам в бытовку.
Но баба обняла себя охапкой, двумя руками держа как цветы от поклонника; и сладко оглядела всех невзначай:
- А вы гостью примете? не стесню?
- и мы уже стелились перед ней, размываясь в очертаниях уродливых, нереальных фантомов; даже младшенький наш возбуждённо пришёптывал - наливайте, ребята - и его дрожь перепала земле, укачивая её крепкими ногами. Паренька смущала животная новизна порывов, робела его малоопытность - но в пьяном мозгу уже погасла яркая лампочка разума, а огарок сердечной свечи нырнул между ног и закапал расплавленным воском.
Бабёха разделась; она оглаживала свои белые ляжки, медленно склоняя крашеную клочкастую голову к мужичьему паху, сзади рукой помогая впихнуть бармалею - визжи, сука, нежно! - и повизгивала, когда её тело раздирали на всхлипы, чмоканья, стоны. А в эйфории пьяного бреда перед каждым из нас обреталась другая, любимая женщина - здесь рождённая из мечтаний и снов…
Утром тяжёлое дыхание хмельной ночи испохабило трезвый воздух природы, в котором явно чуялся запах жёваного чеснока вперемешку со зловоньем изжоги.
- Физкульт-привет! - крикнул свежий бригадир, огурец в пупырышках, и помахав кулаками, набил нам всем донельзя опухшие морды. - Что вы ели, ребята, что за одну ночь так поправились?
- бугор, не ори, - держа голову левой рукой, бармалей цедил кефир из литровой банки. Она тряслась, и капли кислушки текли по грязному подбородку.
Но хуже всех было младшенькому. Он сидел, скрючившись над ведром, и кавкал горючими слезами, изгоняя зелёного змия, и его ядовитых выкормышей.
Ко мне же пришло сумеречное разумение, но не разум ещё. Всюду чудилась измена да ложь, и даже к своей жёнке я потерял доверие. От грешных потуг ночного разврата грядущее виделось мне в чёрных красках, в угольной мазне. Поблазилась было череда удач и настоящей любви – но теперь горечь одна остаётся, оскомина вчерашнего буйства, свинская пляска голозадой похоти.
- У нас там ничего не осталось? - жалобно спросил один из болящих.
- Ваша барышня допила ранним утром, когда уходила, - съехидничал бригадир. - Вот кому хорошо: и рыбки поела, и на хер села.
Бармалей потушил окурок об шлёпанцы: - Надо мышеловки поставить. Обнаглели, уже в морду прыгают.
- Спасибо хоть, что она на нос не насрала.
- Да я о мышах. – Бармалей переобулся в сапоги. – Пойду принесу воды холодненькой.
- Лучше б за самогоном сбегал. - Старый электрик просяще улыбнулся золотым ртом. - Я на литровку дам. – А ведь он слыл самым бережливым средь нас: до чего довела житуха.
Минут через десять ввалился бармалейкин со счастливым лицом: - Во! Ещё горячий мне наливала. С ночи гонит.
Он заглотнул стопку, но она назад; он снова вперёд протолкнул, крякнул, а всё же обратно выйти не дал. За ним электрик - пригладив пальцами седые волосы, и попутно ища глазами расчёску, перекрестил рот, и мелко вылакал из стопки.
Бригадир придержал особо ретивых:
- Мы вчера кое-что не успели. Сегодня обязательно дорежем железо, и начнём связывать опоры между собой.
Он поторопил, сгоняя мужиков в одну рабочую кучу: - Пошли уже, пока местных нет. А то скажут, что мало работаем, поздно выходим.
- Там электроды есть? - Я взялся за новую пачку, сохнувшую на козелке.
- Да возьми, чтоб лишний раз не ходить.
На объекте мы сначала долго искали ключи от кислородного редуктора; они оказались под шлангами. Сварочные кабеля тоже были перепутаны впопыхах; растащили как надо. Скоро работа наладилась: одни резали металл, другие обваривали конструкции.

Так пролетел этот день. И пробежал этот месяц. Солнце, зелёная травка, набухшие почки.
А у меня настроение сильно подпорчено, и уже тёмная гниль вползла на съедобную мякоть. Потому что узнал я не впрямь, а далёким обиходом, будто моя названая жёнка закрутила шашни с соседским молодцом. - злые люди видели их под ручку, - шепнул мне гонец.
- Ну и чего тут такого? - спросил я вроде бы равнодушно; но мягкое сердце внезапно свалилось на кактус беды, и сто иголок вбили свои шипы в тощую кожицу. – Просто он верный товарищ для бабы моей. – Я убеждённо отвечал на коварные вести, геройски держался. И так же спокойно достал пистолет: девять пуль в рот подлому гонцу, чтобы никому больше тайну не выдал. Его отстрелянный язык завис на одной нитке, и я срезал ошмёток кинжалом.
- Иди, - говорю. - Но запомни: твоя жизнь отныне в моих руках. Не позорь никогда бабью честь.
Захныкал гонец обезглавленным ртом, и ушёл, подвывая проклятья.
А я опечалился от людских козней, интриги мне запоганили быт. Неделю хожу бирюком, и рабочая суета стороной мимо проходит. Шепчу: - Что же ты не дождалась возвращенья? Как можно было в обнимку ходить с чужим мужиком?
Милая как будто бы ответила мне - но странными словами и хриплым голосом; потому что это из моей души её оправдания рвались на свет правдивыми речами: – это был мой товарищ по старой жизни, и я просто сама держала его за костистый локоток, чтобы он не упал от лёгкого ветра; он слабый как воздух в больничной палате, один, без присмотра - вот и сгубила меня случайная жалость, поверь ненаглядный мой… -
Не верю. Пока сам не увижу. Билет. Вагон. Станция. Я возвращаюсь. Теперь вечер. Непроглядный мрак. И лишь иногда небо сполошат сигнальные ракеты молний, а следом гремят крупнокалиберные пушки наступающей грозы.
Горизонт придвинулся к самому носу. И чтобы не разбить голову об его чёрную стену, чтобы не поколоть глаза мокрыми остяками обнищавших деревьев, я в секунды просветления ночной слепоты наизусть запоминаю дорогу. А когда гаснет подожжённый воздух, скрадываюсь вперёд, зверино топча чавкающую землю.
Бес мой совсем очумел. Он всему миру собрался мстить. А ангелу бы отстрелять в белый свет полную обойму, и никого не убив, вернуться домой. Я чувствую, что изменники без боя сдадут кровать, уютно распахнутую для любовных утех - где хотели надолго устроиться.
Только мой бес на своём упёрся как бык колхозный, и смертью грозит. Теперь его самого надо либо валить на мясо, либо рога отпиливать. Для всеобщего счастья. Да вот только трусости мне господь передал лишку: она даже из пяток сочится, с кровавых мозолей. И я лишь втихомолку лаюсь на своего бесовского командира. Как блудливый пёс; а едва оглянется он – и я сразу честь отдаю, виляя хвостом.
А может, в моём доме тишина и покой, и мне место нагретое возле? Спокойно сопят на ночной рубашонке белые розы невесты, по которым рассыпаны заплаканные обо мне синие глазоньки. А я её врукопашную? ножиком?!.. до смертного крика?!!
И тогда справедливый свершится суд на красном ковре закона.
- Подсудимый, расскажите, как познакомились с жертвой?
Председатель вытрет платочком вспотевший лоб, и попросит открыть в зале форточку. Секретарша встанет с места, и сознавая очарование своей пылкой молодости, надолго зацокает каблучками к окну. Поднимется на цыпочки, в коротенькой юбке, и судебный вопрос нынешнего дня станет личным, ужасно волнующим мужчин. И терзающим женщин.
- Подсудимый, отвечайте. О чём вы думаете?
Кучерявый молодящийся прокурор отвлечёт внимание зала от пышного тела секретарши на замореную худобу преступника. Тот ещё помолчит, гоняясь по углам за шустреньким эхом. - она пришла ко мне сама, так долго блудившая по свету от бедняцких хижин к богатым дворцам, но не поверила хозяевам их. А у меня осталась, в моём тепле да уюте.
- Вы проводили с ней ночи? Имели её как женщину?
Навязчивое любопытство зрителей, милиции, государства, бога, будет терзать его словно не возжелай, не убий, возлюби ближнего.
- вряд ли. Она на сносях.
- За что вы убили её?
Но преступник опять замолчит. Вместо него станут отвечать все люди в зале, делая предположения, и раня уголовными догадками, которые с первого случайного камня неотвратимо накатятся обвалом. Можно ли объяснить им теперь тот животный порыв, когда его выхватил, выдрал с корнями из жизни тихий ужас неверия? Сдвинувший полюса к экватору, а кровь к голове.
Всякое доверие проходит, кроме любви к себе. Даже если господь в самом деле сказал о всепрощающей симпатии к ближнему, то мало кто расслышал его серьёзно – и потом малость переврал слова. Возможно, ту заповедь о возлюблении ближнего нужно говорить иначе - притерпись. К знакомцу, соседу ли, и даже к мужу своему, с которым вместе распяты на венчальном кресте. Вот где настоящая голгофа - в ежедневном совместном житье, и до смерти страданьях души. Потому что люди друг другу милосердны меньше, чем к домашним животным. Кошечкам - сюсюсю, собачкам - тютютю, попугайчикам в клетке, хомячкам на подстилке. А человеку? Семье своей? - бесконечные пьянки, блудливые оргии, скандалы с дебошами. Ну почему же истинно верующий, так же как господу, не может поверить другому человеку?! Ведь господа мы не видим, не слышим, и вьяве с ним не беседуем - но каждый своего любим безмерно. И глядя в глаза друг дружке, в уши, во рты - притворяемся да лжём. Ненавидим. Наверное, если бы господь рядом пропивал всю зарплату, у подъезда валялся обссыканый, или конвульсивно бился в параличе на соседней койке… - то мы б и его прокляли.
Думая так обо всём человеческом, я стоял возле своей тёмной хаты - и тоскливо глядел между молний в траур беспроглядной ночи, жалобясь непоправимыми делами из прошлого: - Была бы у нас пристойная крепкая семья, если б одним мигом не рухнула на подбитые ноги. Я первый махнул её саблей по ляжкам, и пока она с воем стягивала разрубленные вены банным полотенцем, жёнка перекусила ей сухожилия.
Тут замутили меня бранные поминки, и я снова отхлебнул водки из блестящей фляжки: - Загляни в окно, ноченька. Может, эта предательская тварь со своим хахалем возлежит разнузданно на постели, хуже осовелой свиньи раскорячившись, и даже ладошкой не соизволив прикрыться.
Я замотал головой, отгоняя грязные фантазии, и встал во весь большой рост, крикнув тёмным силам разлуки, которые жались по кустам и деревьям:
- Да что это я разнюнился, как ратай деревенский!? В моих жилах течёт пурпурная кровь благородства и мощи, поэтому прячьтесь - великие плутни! Мне надоел ваш подлый обман, от которого нет проку для тела и неги для моей души. Пусть иные не в силах вам шею свернуть, а я готов сразиться со всем миром! И упокой нас, господи, на одном ратном поле. -
Я выхватил в правую руку кинжал, в левую ножны - и как бешеный! - ринулся к дому. Упал в мокрую землю и по-пластунски заграбастал локтями, пугая чваканьем уснувших червей. На моих зубах кряхтели бурые медведки, свалился подкопанный куст; и я уже шарил очами по вражьим окопам - куда бросить гранату.
Старая выучка не подвела: по лёгкому дымку узнал штабную землянку, и закидав её разрывными комьями чернозёма, геройски ворвался в траншею. Под крики - ура! - и победную песню. Жаль, на излёте задело меня осколком снаряда, чугунной сковородой.
Очнулся я в лазарете, на койке… Безо всякой одежды, и моя портупея у печки валяется. А рядом на краешке сидит медсестра - грустный образ. Она гладит меня по небритым щекам, потаённо пуская слезинку.
- Здравствуй, милая.
- Приветик, любимый.
- Как поживаете здесь без меня?
- Да наверно, твоими молитвами.
- Я к тебе из города пьяный вернулся?
- Нет, не пьяный. А вообще никакой. Еле перебрался через порог, и потом ещё в углу, возле печки, целую лужу нассал. Я подтирать не стала – пусть стыдом повоняет.
Мои холодные, и прежде бесстыжие уши, вдруг полыхнули горячим огнём; а за ними пожаром объялся я сам: - что-то болит голова, и особенно темечко.
- Да это я огрела тебя сковородкой. Ты сначала грубил на меня, потом матерился, и даже ударить хотел.
- ой миленькая! – да я не со зла! А просто люблю, и хочу, и ревную.
Но она губы надула, повернувшись носом и своим беременным животом спиною ко мне: - Не надо меня так по-хулигански хотеть. Я очень порядошная. И так же тоскую в разлуке, страдаю и мучаюсь. Но гадостей про тебя никогда не думаю, не говорю.
- А ты скажи. Чтобы не была между нами любовь только нежной ромашкой. Чтоб не было кукольного обмана и ханжества. Скажи о своём животворном хотеньи. – Я тихонечко стал закипать под одеялкой; тем более, что лежал голый рядом с красавицей. - Вот ты в моих объятиях: шепни на ушко, что хочешь меня дрожью телесной, похотливым желанием, сладостной негой. Шепнёшшшшшь?
- дааа, милый. Когда подаришь мне такую великую радость, какой я совсем не ведаю.
Я рукой подпихнул жёнку к себе; но она жестоко воспротивилась моему своеволию. Тогда, обняв бабу любовью и верностью, я удержал её от страданий позора, стыда, выплёскивая из себя вместо семени сладкие как патока и правдивые как молитва одуряющие слова: - ненаглядная, родная, любимая, милая добрая нежная, - и всё что говорится, шепчется, стонется в постелях, заблудах, кустах. - Чего же ты мне, своему единственному и дорогому, не желаешь отдаться? Ну хоть чуточку, на самое осторожненько.
- стыдно мне очень. Всё жду, когда ты ещё ласковей, жалостнее попросишь. – Она смотрела на меня полной дурочкой, пуча свои большие совиные глаза с поволокой охмуряющего дурмана.
Вот за что я ненавижу хитрых баб, так это за подобные способы обольщения. Ведь все мы в любви очень грамотные, и все хотим честной искренности, а не хитринки.
- Любовь не подаяние. - Грубый менторский тон в моём голосе проявился шершаво, лицемерно; и представив, что баба разнюхала это своим женским чутьём, я зачастил: - Просить никогда; даже бывают гордые мысли, что если вдруг казнить меня будут, то я пощады не замолю; а ты, знать, могла бы смилостивиться и дать чужому жалкующему мужику.
- Ты что?! сдурел? – и так она это быстро вскричала, что я чуток не запрыгал от радости, стряхивая со своих дум ворохи сомнений.
Ну всё; будет у меня семья. Семья. Семь я. Огромная куча детишек.
Опубликовано: 03/04/22, 19:33 | Просмотров: 46
Загрузка...
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Рубрики
Рассказы [1052]
Миниатюры [1088]
Обзоры [1407]
Статьи [432]
Эссе [185]
Критика [101]
Сказки [223]
Байки [56]
Сатира [36]
Фельетоны [16]
Юмористическая проза [273]
Мемуары [57]
Документальная проза [84]
Эпистолы [25]
Новеллы [75]
Подражания [9]
Афоризмы [23]
Фантастика [134]
Мистика [56]
Ужасы [8]
Эротическая проза [4]
Галиматья [264]
Повести [262]
Романы [54]
Пьесы [35]
Прозаические переводы [2]
Конкурсы [21]
Литературные игры [36]
Тренинги [3]
Завершенные конкурсы, игры и тренинги [1997]
Тесты [15]
Диспуты и опросы [105]
Анонсы и новости [106]
Объявления [96]
Литературные манифесты [256]
Проза без рубрики [448]
Проза пользователей [212]