Литсеть ЛитСеть
• Поэзия • Проза • Критика • Конкурсы • Игры • Общение
Главное меню
Поиск
Случайные данные
Вход
ФИОЛЕТОВЫЙ ПЁС. завершение 3 часть
Повести
Автор: sotnikov
- не надейся, шшшшшшшшш. –
В моей ночной жизни – в яви, дремоте, во снах - снова объявился ящер. Вонючий, голодный и злой.
В майские безветреные вечера, когда всеявый господь придрёмывал на райских перинах, греясь подле огненной геенны - шалопутный змей тайком отправлялся к далёкой земле, стороной облетая строгие караулы святых угодников. Но даже если б он был схвачен ими, судим и наказан, то всё равно уже дальше ада дороги ему нет.
Он совсем позабыл свои старые вёшки, зарубки на памяти; но каждый раз возвращаясь домой тревожным наитием, он рвал в клочья земной воздух и пожирал его большими ломтями, вновь обретая бешеные муки любви да ярости, едва усмирённые небесным раскаяньем. Хоть и редко ящер пробивался сквозь тернии звёзд своей мягкосердной душой - даже плакал, стуча кулаками по кремню комет и болидов - но назавтра он снова с надеждой и верой шёл горделиво на новую казнь, шлёпая перепончатыми лапами, дрызгая облезлым хвостом, скаля рожи соседям - чтобы вечером, может, доплыть, долететь, подползти.
И вот он в сей миг стоит передо мной, лежит пред чудотворцем – валяется на четырёх костях, воздевая в страдательной мольбе хилые ручонки:
- ну зачем тебе земная одинокая жизнь? Ответь мне. Никому ты не дорог, уже как покойник. Родился, учился, работаешь сыч - и со всей твоей передряги одна лишь похоронная табличка останется из консервной сардиновой банки, прибитая к камню случайным прохожим. А я на этом свете для всех, кто ангела ждёт и мессии прихода. Моим добрым именем здесь детей называют при родах. Клянутся в соседстве, любови и дружбе. Мне отдай свою плоть лишь на время, а сам упакуйся под ящерку. Ну, пожалуйста, будь милосердным! Я скоро верну, обещаю! -
Он объял мои ноги, закольцевал жабьим телом, хвостом, вытянул ржавый колючий язык к моей шее… - но слава богу, что кнут на стене помог мне опомниться – и я прогнал в два удара пресмычённую тварь.
А тревога уже поселилась. В моей душе задрожала боязнь. Я уж догадываюсь, кто этот самый Милый, о котором третий месяц твердит моя баба. И теперь по ночам ухожу в сарайку, где клепаю железный панцырь, чтобы одеть его, чтоб нацепить на себя как вторую кожу. Через эту преграду проклятая тварь не сможет залезть в моё сердце - она обязательно застрянет в кольчуге всеми четырьмя лапами, до костей обдерёт свой хитиновый горб. Мне слышно сейчас, как она вычит под деревянной балкой, кружа с безумной ненавистью вокруг тусклой лампочки, и два её жёлтых глаза прожигают огнём череп мой, пытаясь забраться вовнутрь - она снова жить хочет и любить вместо нас.
- жена… жёнка…. Жёнушка, - шепчу я молельные слова. И уже свято верую в свою новую жизнь, в то что любимая баба искала меня лишь, нашла вот. Моей душой владеет такое счастье, как будто я сжёг на костре тысячи подмётных писем, распиханных политиками и сектантами по почтовым ящикам.
Но я тревожусь потери. Боится и баба моя. За себя, а больше всего за ребёнка.
Мы сидели в садике под белой сливой, и спиритировали об этом над круглым столом. Пёс кувыркался в трёх шагах от наших склонённых голов, держа зубами подсвечник с парой огней.
Я был немного пьян, ожидая визитёров с того света; мне всё хотелось завести в полный голос похабные частушки, и встряхнуть свой уснувший хуторок. Сварливый обрезанный колоб луны слипал глаза, плюя недоверием на чадящие свечи. Спокойно улыбалась лошадь у яслей, видя как пылко шепчу я обрядовый стишок, вызывая местных духов.
Жёнкино лицо вдруг сильно покраснело - вспотел лоб, ладони, и под кофтой наверное. Она, задрожав как в лихорадке, тихонько завыла. И лаяла плаксиво, по-щенячьи, будто хозяин собрался её топить. Мы бросили со псом свою глупую игру, в тревожной суете перепутавшись - он лапами тормошил её плечи, я мокрым языком лизал её щёки – пока баба не упала под сливу без сознания, закатив свои синие глазоньки. Я положил рыжую голову себе на колени, гладил спутанные влажные волосы, а собаки метались как ртутные шарики, вспоминая основы собачьей медицины. Пёс приволок шприцы и микстуры, его суки – подушку и одеяло.
- Ты напугала нас. - Я закрыл пупетку нашатыря. - Случайно вышло или болеешь чем? Нам знать надо, как тебя лечить.
Бледная баба горестно смотрела на землю, и подталкивала майского жука, помогая ему перебраться через уснувший муравейник. Она мне не отвечала, стыдясь своей немощной слабости.
- Может, на борзый случай, какие лекарства купить?
- не надо. - прошептала глухо. - Очень душно вдруг стало, и почудилось, как будто стены сдвигаются вокруг меня. Я на улице буду спать.
- Ооооо, не бойся! Страхи всегда замкнуты в четырёх углах без дверей. – Я постарался всяческо развенчать её ужас. - Сам однажды проснулся на первом этаже двухярусных нар: так мне до уссыку показалось, что потолок сверху падает. А то ещё дружки растянут простынь над головой, или спящего задвинут под кровать. Тогда прямо как в гробу просыпаешься, и весь белый свет бросает в озноб от жестокого крика.
Я повернулся к собакам: - Всё, ребятня. Хватит дурачиться. Тащите постельки сюда… -
А поутру солнце, проспавшись, увидело - что жёнка прижимается ко мне огромным животом, в котором девчоночка уже бьёт по воде ножками. Я гребу её к себе всё бойчее, а в сердце жалко обеих.
- Перепугалась, что ли? – Ой, дурочка: второй раз ведь рожает.
- боязно, - шепчет баба в плечо, и смеётся слезами. – Сам бы попробовал.
- Нету времени, родненькая. – Я ласкаю по волосам, в нос целую. И пою нежно: - Своих дел по горло.
- вот-вот: как что серьёзное – так вас не дозовёшься. – Она пищит мне с мольбой: - Лучше бы вместо любимого мужика рядом грубую акушерку. А, миленький?
- Поздно. – Я стал железный, стальной. - И начинай уже, дуйся писей.
Смирилась жёнка на простыне, да отпела своё горюшко: - ооооой, бежжжалостный! тяниииии!!
- Пихай! - кричу. - Пихай её, стервочку!
Гляжу – девка изнутри показалась. У меня руки трясутся, колени скользят, изо рта матюки, а ей вздумалось заговорить в этот миг.
- папа, здластвуй.
- Привет, доченька. – Я умываю её пресное личико, сдираю с жиденьких волосёнок мамкину плёну. - Выползай сама помаленьку, а то мама тут без сил улеглась.
- а тут холосо? - И любопытно дочке на белом свете, и стрёмно тот уют покидать. Как-то ещё она жить будет в общем дому.
- Здесь очень приятно, - я малость сбрехнул. - В плохом месте сам бы не остался.
Малышка протянула мне ручки свои; но я за них поспешил, резво дёрнув - и испугал девку. Она назад - а я к себе тяну; она ревёт - и мне уже тоскливо. Чую, что ножками упирается, выворачивая плотоядное чрево.
Тогда я шлёпнул жёнку по заднице: баба обкакалась, а девчонка вылетела пробкой – шампанское таки брызнуло мне в лицо. Я подтёр какашки; потом мягко запеленал дочку, и уложил спать в тёплый кокон здоровья.
А баба валялась на постели колодой, разбеременевшая себя по белой простыне. Мою душу захватила мировая нежность, плоть восторгнулась вселенской похотью.
- Знаешь, милая, - я ей говорю, а сам её мокрый зад брачую ладонью, - мне кажется, что тот пресветлый тоннель в небесах, о коем нам чудно рассказывают выжившие коматозники - есть приютная бабья мандёнка, коридор для новых младенцев. Интересно, кем наша дочка была в прошлой жизни. -
Болтаю далее: - Раньше я всерьёз мучился вселенскими вопросами… Правда, правда. Можешь не верить, а выслушай. Вот я представляю себе весь беспредельный наш мир, в котором живём - люди, звери, деревья, и даже чужие планеты. Но обхватить его зримо ещё не могу - чтобы весь, чтоб в глазах. Чтоб под черепом хоть поместился. -
Моя голова в моих же руках вертелась как скользкий мяч. Любопытна не в меру, она с моей шеи рвалась ко звёздам бежать. Но жёнка приподнялась на матрасе, и взяв её себе, прижала к пузу да к дочке. От удушья невнятно выговаривая словечки, но не пытаясь вырваться, я стыдно булькнул: - мне прожить хотелось со смыслом, с душой, и чтоб люди запомнили. Потому что от мыслей хорошего человека пробуждается собственный затаённый разум, ледовая корка. И я долго вёл дневники – совсем без славы, а просто для всего человечества вдруг пригодятся. -
Тут дочка шустро толкнулась в меня, вроде бы ножкой; и я незаметно утёр кровь с губы простынёй. - Теперь мне не пишется… То есть нет, нет, - я заспешил, чтобы поняла, не обиделась, - теперь про другое пишу, и думаю. Не о величии мира, или разного гения, а про нас с тобой, про живьё. -

Очахнув, окрепнув, баба уехала к родичам карапузку показывать.
Вчерашним вечером я отвёз их на станцию; - во написал! – их – как будто и маленькую уже человеком считаю; - и теперь бабёнка у себя дома хвастается прибытком. Дурочка, там смотреть не на что: ротик резиновый - я только чуточку пупок ей пощекотал, а она уж и выть приготовилась; волосёнок почти нет на головке - видно, что когда мы ужасно её тянули оттуда, то и выдрали их нечаянно; а ручки? Ножки? Ой, ты боже мой - да на них не ходить, а ползать с костыликом.
Я вот как работу закончил всю за день - рассадив можжевельник да тую по границе забора – то стал перед зеркалом. Потому что кое-кто говорит, будто у малышки мои глаза, не чужие… Круглые да, жёлтые. Но это ещё ничего не значит. Такие ж у ящера.
Я сел на прохладном бережку, когда уже начало смеркаться. Там, где затончик со смагой - где обрубок от дерева гниёт-пузырится. Прикормил место жмыхом. Выпил стопку чистого первача. А заел хлебом; ломоть тёмный, коричневый, с запахом мучного лабаза и тёрпкого мужицкого пота.
В барашковой воде босыми ногами плавали гуси. Один из них смешно нырял кверху задницей, отмахиваясь от своих красными ластами. И довольный выныривал; а пережевав, прыгал опять. Я бросил возле него комом земли, разнеся звон по воде; так гусь выскочил пробкой, шампанью, и долго вертел во все стороны головёшкой.
Улыбалась мне весна премудрая. Все заботы вчерашнего дня на крючке - а с ними рядом воздушные замки. Потому и жорно клюёт моя богатая фантазия, её плавники пестрят огневым разноцветьем химер. И только за спиной аист нахальный, принёсший дитя, недовольно щёлкает клювом – когда ты мне рыбу поймаешь, свистопляс малахольный?
Но отчего-то кабаны в дубняке перестали лущить старое желудёвое семя, мякоть съестную – и вдруг побежали быстренько прочь. И косули скрылись в овраге - где щетиниста зелёная падь. Наверное, опасность какая – волк, медведь, крокодил… Или ящер - пора уходить.
- ну куда ты сбежишь от меня? - Ящер раскинул крылами от земли и до неба; ни щёлочки. - В дебри, на полюс, к туземцам? Они ж совсем дикие.
- Пусть. Зато первобытные племена открыты душою во зле и добре, а твоя хвалёная цивилизация научилась изощрённому притворству.
- думаешь, и я пред тобой роль играю?
- Ещё как. В тебе ведь не было ко мне веры и дружбы.
- да с чего ты решил? Кажется, я всегда приходил на выручку. И сейчас только лишь позови.
- Ты своим милосердием подманываешь меня - как с пелёнок тигрёнка. А всё же боишься, что цапну.
- как это пришло в твою голову? Заболел, что ли?
- Здоровее коня. А вчера вот болел, когда думал, для чего ты свою бабу привёл в мой одинокий дом, если мне ужасно больно теперь знать о её любви к тебе. И слышать уже родной бабий голос, и зреть её красоту.
- а ты спроси, как мы жили?.. Боиииишься. Так я сам тебе раскажу. Мы любились до одури от красного заката до серого рассвета, забыв про весь окружающий мир в дому околдованной ночи: и третьи петухи только, выплёвывая последний свой хрип, прозревали к работе нас, любящих. Но мы и тогда не расставались на скучную длинноту трудовых будней: а словно на глазах друг у дружки вершили единый свой подвиг - детишек, семью, и судьбу. Даже мелкие ссоры не гробили нас подозреньями; лишь ярость крепчала, врагом ненавидя разлуку. Знакомый мой дед однажды сказал: - если есть у тебя непримиримый и непрощаемый враг - то не погань свою душу вечной злобой, а убей его тихо да закопай… - Вот мы и сожрали непримиримый тот мир, начисто перемолов его в голодных желудках - чтобы потом выхлестнуть его кровавым поносом, заново возродив прекрасным из амёб и бактерий!.. Понимаешь, безмозглая инфузория?! что ты лишь простейшая клетка, предназначенный кирпичик для строительства вселенной и великих душ, к которым я отношу себя!?.. Исчезни! сгинь! пропади! Потому что земным твоим адом давно уже стало забвенье - и видна мне, волоокому, застарелая тлень, которую ныне не излечить докторам, ворожеям, и господу. Ты отнял мою жену, чтобы спастись: но и любовь для тебя только лишь путь к смерти, ко истине… - а мне вера со смертью стали дорогой к любви. -
- Счастья, значит, хочешь.
Я спокоен, тих даже;.. но по ладоням моим побежали такие огромные мурашки - как рыжие боевитые муравьи, которые острыми когтями носятся по язвенному телу прокажённого, подзуживая его заразить чесоткой весь мир. - Потому что ты один великий имеешь на это право; а мне же нет большей радости, чем служить при тебе холуём. Но холуй - это ты. -
Я вдохнул глубоко, выпивая млечный туман облаков, как будто с кувшина топлёную пенку; и отерев губы насухо, с руки врезал ящеру в правое ухо. Он сразу вылупил глазки свои - и так уже донельзя выпуклые, безвекие вурды. Он зачастил дышать ртом как горбатый тритон - а меня до нервных корней обуяла отвага, словно того Прометея, коего в старину боги приколотили гвоздями к скале, едино поквитав за огонь и за жалость.
- я друг твой!! - визжит он, - я товарищ и брат!!
- Ты враг да кабальник!.. - Я втоптал его в планетную трещину, во земную кору.
Покончив с крылатой тварью, я радостно и свободно встретил свою семью; даже не догадываясь, что они вернулись втроём.

Там, где капли куриной слепоты липли к рукам, и марали одёжу - там в сторону нашу брёл леший, сняв жилетку, волосатым по пояс.
Уже стоило перекусить; заморенная дорога отняла время и остатки сил, скушала кучу продуктов на дальнем пути. Леший достал из котомки последний кусок овечьего сыра - ему всего на один зуб, в котором даже дырки малюсенькие. Оглядел с сожаленьем, сдув крошки и въедливых муравьёв. Задумался на реку, да и откусил чуточку. Хотел было покатать её во рту, но голодный желудок не дал насладиться вкуснятиной – съел всё.
Тут большие метёлки душицы принесли запах стерегущего в засаде мельничного ветряка: он махал крыльями, издали заметив путешественника. В серенькой пархоте мельницы прятались обжаренные жабы; их кожица шипела, когда они случайно прыгали на горячий солнечный пятак возле самого порога. Лесенка поскрипывала; с чердака на ступени снежила мука – пфффф - из двух порванных мешков. Под стрехой лениво перекатывались голубиные яйца, не желая превращения во взрослых птиц, а предпочитая бездельничать под материнской гузкой.
Леший лизнул муку с натруженной горсти жерновов – высший сорт - и крепко набил себе торбочку. За окном пролетел зелёный вертолётик, сдутый с палисадного клёна ветрилами; на нём, кувыркаясь и матеря прогноз погоды, обедала гусеница, пихая в ротик всеми своими ручками да ножками.
По крапивной извилистой тропке леший пошёл к реке: его голова еле виднелась среди буйных кустарников, а когда он перевалил через сплавную запруду, то и вовсе скрылась за толстыми стволами деревьев, спиленных бобрами в дикой урёме верхних притоков. Леший плыл, держа бельишко над головой; он загребал правой, думая о возвращеньи домой - и отчего-то ему вспомнилось детство.
Будто он пьёт виноградный сок, жмурясь от лёгкой кислинки и удовольствия, и сплёвывает в траву вяжущую мякоть неспелой грозди. Он шумный задиристый мальчишка: вчера, может, подрался до синяков - а сегодня залез в чужой сад, и упрятавшись средь крыжовных колючек с полной пазухой ягод, объедается ими секретно. Лешонок целый час крался разведчиком, и сквозь обкусанные зубами дыры в заборе проник на запретный плацдарм, с которого начал свою детскую войну. Белая рубашонка давно вымокла кровью, малиновый сок пополам со сливовым щекотно стекает в штаны. Видел бы малого грозный отец, то удивился крепости сыновьего тела и духа - сотня пулевых ранений на нём, а явно живой. И даже совсем не обижен вздорным характером жадноватой шавки, которую хозяйка оставила лаять, сама убежав по соседям. Баба опять на язык свой поймала трескучую муху, и теперь до вечера прожужжит о небыли всякой. А как только она за порог, то лешонок сразу намётом в её погребок – к банкам с компотом, с вареньем. Чтобы сладким полакомиться, и впрок животик набить.
Счастливое время, беспечный мальчонка, шалости и прощения… Это было давно.
А сейчас по скользкой тропе от моего дома крался странный обличьем мужик - широкий, угрюмый, сутулый. Мне он сразу показался вором; а вот моей лживой жёнке, которая из окна ласково махала ему, трепеща ладошкой и сердцем, был верно любовником.
Сначала бешеной грустью небо накрыло меня - смаху вогнав под землю. Но тоскливая злоба снова отрыла живого и мстивого. Я погнался за вором; я бежал взахлёб, пытаясь спасти от разора все свои прошлые сбережения, и обретённые нынешние. Да зла не хватило - тот разбойник скрылся во ближнем леске.
Я грохнулся обземь, и заныл без слёз, яростно теребя за соски свою безвинную планету. А она в своё оправдание сунула мне под нос его дьявольские следы - конячьи копыта. Не виновная, мол - трудно ей сладить с прехитрым чёртом.
Когда я ввалился домой - потный, грубый, безумный - из великого и могучего сельского языка во мне кипела одна лишь ругань, да бурлила площадная брань. Её я и вылил на рыжую голову, блудливо склонённую над ощипанной курицей:
- Проклятая ведьма! Я знаю теперь, кто мил тебе! Бесов приваживаешь!?!. -
но ко мне по липкому кухонному воздуху борщей и салатов уже тянулся долгий синий взгляд, всё шире распахиваясь навстречу, как будто он просыпался от зимней спячки любовной неги. И я бедный уже тихо бурчал, и только легонько взбрыкивал, слушая на меду голосок: - Поблазилось, милый? иди ко мне; - вот моя кающаяся башка у неё на коленках; вот я слёзно целую через колготы её белую нежную плоть; вот она закатила мне увесистую обидную оплеуху, расколошматив своим праведным гневом и череп, и чёрные подозренья мои.
Я понял – это был гонец к ней от ящера… Но зачем она всё ещё дружит с тем мерзким чудовищем? - как видно, из жалости – потому что искренне страдать от разлуки с ним невозможно. Я хоть и сильный мужик, но брезгую его чешуйчатой кожи - мне запах его гниения и сезонной линьки забивает ноздри непроглотным смрадом. А ноги? - кривые обрубки, данные ему господом, чтобы униженно ползать в коленях величественных людей… Я единственный на свете мужик и нету мне равных! Неужели моя баба позволит себе делить между нами пусть даже не ложе, а самое махонькое мечтанье о счастье?!
О боже! умерь неуёмные муки – под ножами терзающей ревности гибнет вера моя, душа подыхает, но пока ещё живую её шинкует злокознями изголодавшийся дьявол.
Я знаю одного мужика… Можно даже сказать – мужичонку - потому что в его слабом нраве нет постоянства да крепости. Как в яблочном сидре, который хоть с сахаром и пузырится, и кислится, а по мозгам всё ж не бьёт - в ноги только. Но добавь к нему щепотку дрожжец, кинь с ногтя мелкий комочек затравы - так он вечером вспенится, к утру выбьет из бутыля толстую чопорную пробку, а после осядет в желудке приятной усталостью хмеля.
Вот таков мой приятель, мой ящер. Я бы даже сказал – он просто знакомец - потому что у меня нет к нему большого доверия. В глаза с ним разговаривать можно, да и поболтать о серьёзном – но со спины я его уже не подпущу. Пока он чувствует силу мою, будет верным, и поддержит большую мечту иль идею; а сломись я хотя б на минутку, тут же переметнётся к врагу, и для бравады ещё пнёт меня, жалкого, лядащего.
Да, он холуй. Но геройский. Ведь прикажи я ему сей час, сей миг, в моей крепкой мощи - отдай жизнь за меня - он отдаст, потому что привык рабски повиноваться силе. А я вот бездумно собой не пожертвую - и буду гордо брыкать жеребячьим норовом - бредом величия, ценностью жизни прикрывая свой заячий страх. Тому виной моя дурноватая кровь, которую всю слить пора, да больная обида, что следом за нею уйдёт.

Не знаю, что за ревность вдруг взыграла во мне. Может к тому, как моя баба благородна, любима, щедра – а я горькая немощь с ней рядом.
Случилось так, что она сегодня кормовой рапс на рынке, на станции, продала за рассаду капусты. Правда то, нет - а уехала с полным возком, и обратно лошадку пригнала на быстрых ходах, чтобы обманутые купцы её не займали.
- Может, весь товар по дороге в леску скинула? - спросил я у бабёнки со стыдом и со злостью, потому как сам позориться не поехал; а собак только отпустил на всякий случай, оберечь эту пройдоху. - Или верно нашла дураков?
Она покраснела аж до волосьев: были едва желтоватые - медные стали, так ей хвастовство бросилось в голову.
- Вот! - и выпхнула из обоих карманов бумажные деньги; а они прямо на землю текут, да сыплются. - Видал?! там весь твой огород можно золотом выручить, была бы я рядом!
- Молодцаааа… - вздохнул я протяжно, будто потерявшийся слонёнок, который научился обижаться, а трубить ещё не умеет. - Горожане одну картоху знают в лицо, ну ещё помидоры - и ты плутня, их подло обманываешь. Я презираю крохоборов.
Не знаю что - зависть ли, гордыня виной моим гадким словам - но баба побледнела ужасно. Так точно мертвеет лицо любящего отца, когда он приходит в больницу навестить слегка простудную дочку – температура там всяко, да кашель - а врачи перед ним опускают головы и стягивают свои колпаки.
Она очень неспешно, с иезуитской улыбкой, тщательно выгребла остатки деньжат горстями, с мелочью даже, и ссыпала струйкой мне под ноги. А потом ушла в хату собирать свои вещички.
Я следом; я болен непоправимой виною на сердце, которое будто бы заблудшая танкетка войны перепахала глубокими рубцами. Но по спокойствию её каменного лица понял сразу, бесповоротно – к прошлому нет возврата. И к грядущему, значит… Можно благополучно мне помирать.
Вот только отвезу их на станцию. Куплю дальний билет. Посажу девок в вагон, а синего пса под ящик. И крепко вжимаясь щекою в холодный поручень, так что краешки зубов оскалятся за губами, бабёнка весело скажет мне, крикнет прощай:
- Милый! А ведь мне мечталось о вечной жизни с тобой - целую кучу детишек своей сиськой кормить, потом их в школу водить, и как старичками мы в парке гуляем. - Схватив из чужой кошёлки незрелую сливу, она всю её выдавит с кулака, будто зелёную инопланетную кровь. - Но не сбылось. Как ты думаешь?
Я укрою свой толоконный лоб за тополиным стволом. И отсюда уже отвечу, маясь то ли сочувствием, то ль шкурным интересом:
- Может, оно и к лучшему. А пожили бы десять лет, да ещё пять впридачу - точно стали б ругаться, да горло садить. Я бы без жалости кулаком приложился на твой норов горячий. - Мои ладони жестоко обовьют белу шейку безвинного тополя, словно под его деревянной ошкурой яростно бурлят бабьи соки…
Нет, видно не пришла мне пора каяться, просить, христарадничать. Напоследок скажу - скатертью дорога. Мне уже не больно. Не больно совсем. Больно близко к себе я подманил эту бабу. И всю её бесприютную свиту до хаты своей. Сама оглашенная - безумьем горда; и малую тютьку во брюхе выносила вместе с собой; ещё пёс бродячий при них. Куда мне такую ораву принять? Обиходить? Я уж отвык жить на людях.
И хорошо, что погнал их. Вовремя: а то ведь могли бы они закипеть в моём сердце в жарком пылу солнечных дней, а после пристыли неотделимо в моей душе - под дожди, морозы да вьюги.
Повезло - господь уберёг. До скандалов семейной жизни нам малости не хватило. Я ведь собирался бабёнке свадебное предложение делать.
Мне тогда сердце счастливым веселием вспучило.
В тот радостный день, когда мы на дворовом костре варили картофельный суп. И чугунок закипал под белым огнём, и я вкруг него с большой ложкой вертелся; а моя простоволосая баба грызла ножиком сжуренную картошку, и кряхтела довольно, сбив на шею свой синький платок и возя языком от усердия. Взъерошенный пёс гонял важного гусака, следом носились как дельные суки; но гусь горделиво ощипывался, то всерьёз то играючи. Левым глазом на них косила лошадка, правым поджёвывая у яслей овсяной хамовник.
Жёнка встала, удержав одной ладонью набитое беременью брюхо; и мне показалось - да точно знаю тогда - что двумя руками она б носила в себе и планету, природу, людей.
Но меня от сей участи господь уберёг - повезло.
И всё же не сердцем пусть, а свыкся я тоской о любви: проводив бабу к поезду, уснул лишь под утро. Вернее сомлел, с боку на бок ворочаясь - тут звенит колокольчик. Я – сон; я - к крыльцу; бес - дурманит. Оперевшись о дверь, далеко вижу всё. А там слово – ГНОБЫЛЬ - дёгтем намалёвано на воротцах. Когда я подошёл близко, увидел - то не дёготь, а прилипла ручейная грязь. И в ней следы больших лап, заскорузлые. А под воротцами зло натоптали копыта, словно бы дикого двуногова жеребца.
Я засмеялся - громко; истерично; на всю окрестность. Чтобы мой ящер меня слышал. И не надеялся выпугать, или пристыдить. Но мы знали оба. Что во мне буйствует лишь тела остаток - а душа умчалась на поезде том, вчерашнем.

В последнее время сам чую, иль это провидится мне чужой волей, что на языке я у господа. Боюсь в ересь пасть, чураю собственного безумства и величания - но давно уже хочется мне жить не кикой лесной, без любви отощав, не рабом городским в холуях суеты, а товарищем ярым всевышнему. Пусть палящее солнце восходит по правую руку меня лишь, но не северной кромки земли. И все смерчи, шторма, ураганы зарождаются ныне в моей тихой душе - чтоб всемирным потопом с шести континентов смыть горшие беды мои - долгожданным катарсисом, выхлестом крови, утолив и насытив голосящее сердце…
Так ползи, червь. На коленях за нею туда, где любовь обрести ещё можешь. Ведь это она нарекла всемогущим тебя, а пустые потуги твои – жизнь и труд - освятила достоинством… Кто ты был? Беспросветный бирюч на далёкой заимке; голодранец с тоской, полыхавший в желаниях плоти; ущербный завистник мужьям и семейному счастью - злой карлик гордец… А ныне? Буржуй ты несметный - провидишь сквозь землю всё золото мира, брильянты, и белую чашу Грааля; властителям жадным укажи потаённые недра, что купаются в нефти, плескаясь железной рудой; тебе хватит теперь человеческих сил напрочь избавить планету от войн - расскажи о любви им…
Мне нужна эта любовь, для того чтобы её силой и искренностью докричаться до господа. Я не умею сгорать и мучиться от любви - но зато могу вызвать в себе мановением мысли агонию страсти, и смерти затем под звучащую музыку, которая мне лишь слышна в какофонии бешеной жизни. Смерть будто вечная злая погоня - далеко, чуть поближе, вот уже в полверсте, на затылке дыхание – но всегда успеваю стряхнуть её страшную лапу с когтями забвенья. Мне нужна любовь - я каждый прожитый день как наивный ребёнок надеюсь познать то нутро, где она зарождается; и рву мир на части, колю топором, зубами грызу, чтобы выведать её важную тайну.
Я тоже люблю… я пытаюсь любить! потому что именно в этом средоточии счастья и муки сокрыл нам господь полный смысл бытия. Жизнь отдам за тебя – верь, любимая! Но и смерть моя будет притворством познанья. За что же любовь ненавидят? Ведь не трогают веру неверием - боятся креста, полумесяца, прочих богов; а за верой отечество ставят превыше. Но поганят любовь - мужеложством и ложествомбабье; охмуряют сомнением химики, разлагая по колбам, по запахам; презирают любовь, ей в замену суя механизмы да резиновых баб. Предают поминутно, разменявши святую на блуд да развраты…
Явственно помню, как говорила жёнка мне, глупенькому: - Не оставайся один, сгинешь в этих местах.
Но я ослушался; и вот пропал в цвете лет, в самые красные годы, когда у зрелых мужей начинают сбываться заветные мечты и порочные желания. Теперь даже зеркалу невмоготу глядеть на мои унылые щёки, с которых уже сопрели последние румяные яблочки. Говорит оно мне:
- собирайся. Поедем твою бабу искать.
А я на него тучей в кучу: - Да как мы разыщем её? в огромном-то мире? Ты подумал, беспута?
- не огрызайся, - спокойно упорствует отражение; но у него самого от яростной спешки стучат вразнобой башмаки. В нём всегда тыщей ударов бьёт сердце, коли внутрь заскочила лихая идея. - Слушай, дурень: мы сначала к бабе-яге сходим за клубком путевым, а после ищеек пустим по следу, и сами с ними на лошади.
Призадумался первый я; чего-то не верится мне в полный успех безнадёжного дела.
Но у второго все думки уже в сумке: его время уходит сквозь пальцы, и слезами капает на ботинки: - согласен?
- Поехали.
И вот я уже в седле; а двое с большими носами впереди рыщут, изучая округу - верные суки мои.
У яги меня встретили очень радушно:.. смеялась курья избушка, гуси-лебеди рыготали, и кот-баюн весело потешался.
- Чего вы? - спросил я, оглядывая себя: может, ширинку забыл застегнуть. А хозяйка в ответ: - Да не обращай внимания, усталый путник. Они всегда так встречают гостей, чтобы те не задерживались надолго.
- Я всего лишь на одну минутку, ведьмина старушка. Вот получу от тебя клубок вездеходный, и айда отсюда. Ведь гости не любы тебе?
- А чего в вас хорошего? - хмурая бабка упрятала руки под фартук, и чтото стала перебирать в пальцах. Бесов наводит, или похуже. - Старой ведьмой назвал, а сам на чужой двор припёрся.
- Простииии, - взмолился я, сердито прикусив свой длинный язык. - Что с дурака возьмёшь, коль вырос в одинокой глуши. - И видя, что яга потеплела сердцем, уморено вздохнул: - С лошадки слезть можно?
- Да слезай уж. Не за калиткой вам ночевать. – Она подслеповато прищурилась, мизинцами сдвигая уголки бледных глаз: - Из какого далека странствуешь?
Тут захохотал уже я, и даже в стремени опутался, повиснув на одной ноге:
- Да я же местный, бабуля! Помнишь, гостил у тебя в прошлом году вместе с крылатым ящером?
- Батюшки! - всплеснула старуха, руками подняв волну до верхушек деревьев. - Ты ли?! - и поспешила на выручку; хлопнула в нос кобылку, чтобы смирно стояла, и легко выпростала мою ногу. - Помнила вас – забыть не смогла. Долетали тревожные вести, как вы за мать-природу с фашистами воевали. Радовалась - победили. Где ж теперь твой соратник?
Глотая позорные слёзы, будто скрутки колючей проволоки с помещичьего забора: - насмерть сгинул… - я лицемерно стянул кепку с башки, и уткнулся в землю хлюпающим носом, благодаря всеявого господа, что обратной дороги змеюке той нет.
- Ой, гоорюшкоооо, - ныла яга, прежде безжалостная; и как видно, до когтей обуяло её сострадание - она качалась, старая босота, вертелась, притоптывала - забыв про горячий чай с земляничным вареньем, про лапшу в масле, обложенную на миске копчёной телятиной.
Но старушка догадливо окоротила свой пыл: - Сначала в баню, дорожную грязь смоешь. Да собак привяжи, а то вытопчут мою птицу. - Глазёнки её подобрели, так что впору младенцу. И на щеках ямочки, а не серые дыры.
Ну а когда она рядом со мной добела отмылась, я чуть с полка не свалился. Кралечка, право слово. Волосы каштановые густющие, и если их в косу заплести - то с кулак будут. Тело бабкино - блажь; не успел я закрыться ладошкой - как восстал на её красоту мой похотник.
Яга его приметила; но хоть и польстило ей мужичье внимание, она всё обернула в шутку: - Где же ты, милый, такого бугайка откормил? видать, твоя жёнка никаких сладостей не жалеет.
И чтобы с парным криком истлела на каменке стыдливая страсть, она стала меня охаживать дубовым голиком - не веник, а прутья одни. Я эхаю только, и от счастливого смеха озноб забирает: - так, баба, не милосердствуй. Хорошо бы моя жёнушка тоже вот такой бойкой к старости оказалась, и ради этого стоит жить.
Мы приоделись в белые рубахи, словно ряженые к свадьбе. Бабка меня успокоила: - Не стыдись. Бельишко хоть и моё, да чистое.
А всё ж не былая удаль - без штанов ведь сижу. Для меня накрыт щедрый стол, для собак с него кости.
Тут я узрел четвертинку с водкой, и весь мой срам испарился, вылетев следом за пробкой. А от натопленной печки уже плыл по хате дурман, шепча бабкиным голосом сказки про диких гусей и феникса-птицу; про ельник дремучий, где нечисть лохматая лес сторожит. Там закопаны клады несчитаны - и тому лишь отроются, кто русалку назовёт первой невестой… На коленях у бабушки я тихо уснул.
Утром после сытного завтрака яга крепко поцеловала меня напоследок, едва своим языком душу не вынимая; потом, трижды плюнув себе за спину, расколдовала все мои замороки; а после оделила путеводным клубком - и зачем-то карманным зеркальцем:
- Глянься в него, и вместе тебе станет не так скушно, чем одному.
Я радостно покинул съёмное лежбище – потому что солнце, зелень, надежды – и козырем скакнул в тридесятое царство, следя за клубком и осязая собачий нюх. Двадцать вёрст как в кино пролетели: глядь - перепутье дорог, а бабкина нитка закончилась.

Стоит посерёдке камень - не мрамор, не гранит – а простой сельский булыга, поверху голый, снизу мохом оброс. И на его серости выбиты письмена: этот вправо пойдёт, тот левее свернёт, а впереди вообще нет дороги - можно остаться без коника.
Я без долгих раздумий решил коня потерять, свою неграмотную лошадку; и пришпорил гривастую – давай, кривоножка, всерьёз на тебя понадеялся! – Сзади два раза боязливо тявкнули суки; но побежали вслед, прячась за лошадиным хвостом.
Проскакали одну версту; потом пять, десять - а лиха одноглазого всё никак дома нет. Уже даже и бояться перестали. А чего? - мало знаешь, меньше зла. Но всё же я б и за грош в церкви пёрднул, лишь бы узреть этот страх, навсегда избавившись от него.
Я съехал с дорожки в высокую траву; спешился и лёг на спину. Так покойно, светло, я ещё никогда себя не чувствовал. Если только в детстве, которое совсем позабыл. Хоть показная равнодушная улыбка навечно пристыла к лицу моему, но даже дома тревога таилась глубоко в желудке под комьями наскоро сжёванного обеда, сладко облизываясь после компота с печеньем. Она ехидно ухмыляла свою разбойную рожу, когда я читал свежие газеты и слушал по радио сообщения – она тряслась от смеха, ползая со мной под ружейным огнём. - пулю тебе! в тело и в душу! - отовсюду раздавался её неугомонный стервячий визг. Дура не понимала, что мы вместе ляжем в одной гробовине.
И вот вправду лежим - безмятежно, как мечталось в несбыточном сне. Мне уже не сбросить с себя омовину этой пелены, потому что вся округа живёт настолько же яво, что и грош в картузе милосердца. Цветочное марево, туго лепнёное всевозможными запахами, пылит над голенастой травой от кукурузной делянки до межевых столбов пшеницы; солнце нам сверху поёт во всю преисподнюю своей восторженной утробы. Рядом вороны бесятся, дразнят собак - чем торгуете, коробейники? – Я невзначай бросил им задёшево пару слов, да на потеху ком грязи. И снова в седло.
Но уже темнело, меня не спросясь. Я свернул с путевого тракта, наезженного гуртовыми обозами, налево через языческое капище. Истуканы, присмурённые тенью вековых дубов, проводили копытящую лошадку угрюмыми взглядами, будто она нарушила их молчаливую перебранку за главенство в сегодняшнем ночном таинстве, которое совершат волоокие волхвы. Они запоют восхваления, закричат: - дождебог, грозный отче! Дай нам днесь ливья для травосреза, чтоб водой напоить наши древья, и пусть земля вся мокром умоется, станет краше - добрее к людям, к зверью; солнцебог, милостивый батюшка! Согрей теплом, пропарь земные кости до самого нутреца, когда заря, скинув ночной полог, смиренно падёт пред тобой; огнебог! Запали человеческие души незатухаемой верой, смолью перекипи в наших сердцах, застыв в нас крепой великих пращуров. -
Я позавидовал бескорыстию угрюмых лесных язычников. А то ведь горожане отечества нынче яро врываются в церковь, распихивая друг дружку локтями, пинаясь как в очереди за редким товаром. Богатеи замаливают грехи денежным подкупом вместо раскаянья, а бедняки просят себе богатство вместо блага для всех. Те и другие фальшивят из корысти. Но наступит время, когда их дети придут во храм не за золотом, и роскошным покоем - а за истиной. Они притопают не к религии, но к вере. И нынешнее лицемерие стоит того.
Дальше на поляне меня встретили невесты с хлебом да солью. Молодицы кланялись поясно, приговаривая напевно:
- Здравствуй, симпатичный путник; ты пожаловал к нам в малохоженую странницу, совсем тут незнаемый. Добром приехал или прехитрым умыслом? Если зло за душой - не показывай, а вези назад без обиды.
- Не корите меня заранее, девицы. Я в вашу сторонку забрёл, потому что сбился с пути.
- Давненько не видали приезжих, - отпела колокольчиком юная, бойкая. - Вы первый за всю весну заглянули в наш тихий край. Так и останетесь, коли мы вас приветим уютом да лаской. - Девчонка смеханула в ладони, озорно стреляя вишнями с-под ресниц.
- Спасибо на добром слове, - сердечно поблагодарил я, и тут же норовисто ковырнул землю копытом: - Хоть красивых невест вижу вдоволь – работящих да славных – но ведь к вам же вприплатно даруются тёщи, а к ним всякие семейные свары. Да и жениться мне снова, женатому, уже не с руки. Я лишь до утречка лежанку примну, если позволите.
И потопала моя лошадка за певучими зовами, васильковыми глазками, к старинному терему с высокой резной лестницей. Сказочная домовина была похожа на пузатый дворец из детского мультика; из некрашеных узорных окон слышался хор голосистых старушек. Они там пряли свои цветастые гобелены, перекликаясь о здоровье и о делах, хвалясь добрыми родичами.
Я вошёл в горницу, поклонился; и мне наперебой - садись вечерять, хлопчик. Сей же миг накрыли серую холстину блинами с мясом, рыбными пирогами, и брагой - так что удержу не стало. Чарку выпью – а хозяева ещё подливают.
Осовев, я кое-как спустился во двор, и лёг на траву, мыча со всеми песни, не зная тех слов:
- заболела голова у русого мужа - а в реке вода течёт, ледяная стужа; я черпну ведёрко звёзд тихо из колодца - лишь крупинка моих слёз через край плеснётся; на печи лежат галчата, чёрные да рыжие - не перечат, не кричат, дождь дробит по крыше; чутко ходит тишина третий день по дому - то поёт, то спит она, не идёт к другому. Муж любимый, с тобой не блажили, счастье нажили, деток рожали, стариков уважали - вместе нам землю пахать и пред смертью стоять. Помоги бог, хозяин занемог - отведи беду в нашем роду. -
Помолясь за здоровье всех болезных, сельчане стали хороводиться. Маленький проказник заиграл на дудке, выкидывая коленца, топоча от терема до ворот; а вокруг него закружили взрослые девы, невестясь на смущённых парней. Но те, перетыкивая друг дружке, лузгали тыквенное семя. Тогда вперёд них сошлись два деда, махая картузами, и приударяя яловыми сапожками в цвет росный, вечерний. Уже метались светляки средь густых цыганских волосьев ухоженного травяного чернозёма. Шепотуньи берёзы молвили о причудах раннего лета, увлечённо ворожили на суженых.
Опубликовано: 03/04/22, 19:36 | Просмотров: 46
Загрузка...
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Рубрики
Рассказы [1052]
Миниатюры [1088]
Обзоры [1407]
Статьи [432]
Эссе [185]
Критика [101]
Сказки [223]
Байки [56]
Сатира [36]
Фельетоны [16]
Юмористическая проза [273]
Мемуары [57]
Документальная проза [84]
Эпистолы [25]
Новеллы [75]
Подражания [9]
Афоризмы [23]
Фантастика [134]
Мистика [56]
Ужасы [8]
Эротическая проза [4]
Галиматья [264]
Повести [262]
Романы [54]
Пьесы [35]
Прозаические переводы [2]
Конкурсы [21]
Литературные игры [36]
Тренинги [3]
Завершенные конкурсы, игры и тренинги [1997]
Тесты [15]
Диспуты и опросы [105]
Анонсы и новости [106]
Объявления [96]
Литературные манифесты [256]
Проза без рубрики [448]
Проза пользователей [212]