Литсеть ЛитСеть
• Поэзия • Проза • Критика • Конкурсы • Игры • Общение
Главное меню
Поиск
Случайные данные
Вход
"Дом отцов" Книга первая "Эмигрант"
Романы
Автор: Гораль
“Бейт авот[1]”

(Дом отцов)

Пролог


Ближневосточное солнце мощно сияло в синих безоблачных небесах. Непривычная израильская жара, после холодной и дождливой московской осени, изрядно шокировала. Вместе со многими своими попутчиками Михаил растерянно оглядывался на раскаленном бетоне аэродрома.

— Господи, ну и духота, — измученным голосом простонала дородная блондинка, женщина вполне славянской наружности. — С ума можно сойти... И это в конце сентября!

Отстав от небольшой толпы людей, спустившихся с трапа самолета, она медленно брела впереди Мишки. За время перелёта ноги затекли и ослабли у многих пассажиров, а теперь еще и настроение упало. И немудрено, ведь в основном это публика немолодая, от сорока лет и старше.

Злясь на блондинку, случайно озвучившую его мысли, Мишка тихо пробормотал:

— Что теперь стонать? Знали же, куда направляемся.

Уставшие репатрианты, моментально вспотевшие в своей плотной одежде, большими медлительными рыбами вплывали в зал прилета. Отсекая высокими дверьми знойное поле аэродрома, гигантский стеклянный аквариум встречал новичков приятной кондиционированной прохладой. Как по команде, все входящие вздыхали и, облегчённо переглядываясь, занимали очередь к стойкам пограничного контроля.

Московский «Сохнут»[1] любезно оплатил расходы по доставке Мишки на историческую Родину. Михаил зачем-то обернулся, чтобы сквозь стеклянную стену бросить взгляд на самолет «Аэрофлота». Видавшую виды крылатую машину уже отбуксировали на стоянку, теперь она стояла рядом с элегантным бело-голубым «Боингом» израильской авиакомпании «Эль Аль». Туполев сверкнул Мишке стеклом кокпита, будто подмигивая на прощание:

— Ну что, бывай, брат! Не поминай лихом!

Из динамиков раздался звонкий девичий голос:

— Внимание, «Олим хадашим ми Русия», после пересечения границы и таможенного досмотра, все проходим прямо, вперёд по «проздору», в зал приёма «олим хадашим»!

— Новых репатриантов из России приглашают пройти по «проздору», а что за «проздор» такой, да ещё прямо и вперёд?! — раздраженно проворчал кто-то из репатриантов. — Нельзя, что ли, дорогу нормально объяснить? Если уж начали объявлять по-русски.

— «Проздор» на иврите — «коридор», — подала голос давешняя дородная блондинка.

Изрекала истину она уверенно, с нотками снисходительности. Видимо, женщина приободрилась в прохладном помещении.

— Пора, граждане, привыкать к родной речи! — продолжила она с интонацией учительницы начальных классов.

Высокий и горбоносый, красиво седеющий брюнет лет сорока пяти, cудя по всему, муж, прервал ее:

— Люда, ты можешь не умничать, хотя бы на людях? Здесь, как в семитском анекдоте, все евреи. В отличие от тебя.

Раздражённый брюнет шипел прямо в розовое ухо, украшенное массивной бриллиантовой серьгой. Он был обременен двумя большими коробками, позвякивающими хрупким содержимым.

Пождав губы, Люда передёрнула пухлыми плечами. И примолкла, злобно сверкая на мужа крупными брюликами из-под светлых локонов.

Несколько ближних по очереди соседей смущённо заулыбались — небольшая супружеская пикировка оживила тягостную обстановку. Во всяком случае, такой она показалась Михаилу, бессознательно приписывающему свои чувства всем окружающим. Так ему было легче. Создавалась иллюзия того, что он не одинок в этом новом мире, и коренной болезненный перелом свершается не только в его жизни, но и в судьбе каждого из этих людей.

[1] Бейт Авот (дословный перевод: “дом Отцов”) – дом престарелых в Израиле (здесь и далее примечания автора)

[2] Сохнут – еврейское агентство. Международная сионистская организация, занимающаяся вопросами репатриации евреев и членов их семей в Израиль.


Часть 1.


Эмигрант


Глава 1.


“Якорь на карте”


1991


Мурманск – Панама


http://nord-news.ru/img/newsimages/20160212/1_c95df756bee4.jpg


Новый год, тысяча девятьсот девяносто первый, Михаил встречал на переходе из Панамы в Мурманск. На Мишкином траулере заглох главный двигатель, причем зимой, в самое неподходящее для такого ЧП время года. Про место уж и говорить нечего, северная часть вечно штормящего Бискайского залива давно стала притчей во языцех.

В течение суток стармех четырежды запускал главный но, поработав несколько минут, дизель вновь начинал бастовать. Тогда чумазый, смертельно уставший дед[1] несся искать коренную причину машинной болезни. Плача и матерясь, он кубарем летел вниз по трапам, от мостика до машинного отделения.

Бывалый морозильный траулер, отданный на произвол стихии, к ночи оказался у берегов Ирландии. По воле волн и ветровых течений теперь можно было рукой подать до побережья, усеянного скалами, словно гигантскими зубами дракона.

Рейс этот не задался с самого начала. Впрочем, подобное должно было случиться, такое уж оно, «Мишкино счастье». В свои двадцать шесть солидных годков Михаил получил, наконец, диплом судоводителя, домучив неприлично затянувшееся заочное обучение на штурманском отделении мурманской мореходки. Новоиспечённого младшего штурманца Мишу Неелова осчастливили в отделе кадров.

— Повезло вам, Михаил Владимирович, — обаятельно улыбаясь желтыми прокуренными зубами, обрадовал его инспектор-кадровик. — В первый рейс штурманом, и сразу за кордон, в загранзаплыв, понимаешь!

Эйфория у Мишки выветрилась мигом, едва лишь он издалека увидел в порту свой «кормовик»[2]. Нельзя сказать, что судно было совсем уж старое корыто, но что-то очень к тому близкое. Название судна «Ореховск» тоже было странным, вызывающим неприятные ассоциации. Есть, значит, на просторах России такой городок, затерялся где-то в неведомых ореховых рощах. Но вообще-то Мишка совсем не горел желанием «получить на орехи» где-нибудь вдали от родных берегов.

— И это чудо отправляют через всю Атлантику, чтобы дальше по панамскому каналу попасть в Тихий?! С катушек они там, в управлении флота, съехали, что ли?! — невесело размышлял Михаил, стоя у пятнистого, пошедшего пузырями, плохо выкрашенного трапа.

Но куда деваться? Обуреваемый дурными предчувствиями новоиспечённый штурман Неелов закинул за спину спортивную сумку с вещами, и обречённо поднялся на борт.

Вечером судно обрело вновь назначенного капитана. Однако до этого события старпом успел поставить Мишку на суточную вахту. Вместо себя, конечно, поскольку сам старпом слинял в славный град Мурманск. С капитаном «Ореховска» Михаил был знаком давно и близко. Впрочем, данное обстоятельство совершенно не радовало. Нет, Альберт Адольфович Баринов был вполне хорошим мужиком. Даже, можно сказать, своим в доску.

Пару лет назад Мишка торчал на ремонтирующемся судне вахтенным матросом, там с Бариновым они и познакомились. Рыжий, с густой проседью, краснолицый пятидесятишестилетний Адольфыч давно уже капитанил исключительно на судоверфи, в ремонтно-подменных экипажах. В моря-то он хаживал, но давненько, никто и не упомнит когда.

С Бариновым Мишка пару раз даже выпивал. Адольфыч слыл демократом, и о субординации слишком не беспокоился — были бы свободные уши. Он и трезвый-то трещал как сорока. Балагурил непрерывно, и первым смеялся над своими бородатыми анекдотами. Выпив же водки, Баринов превращался в такой неудержимый фонтан красноречия, что даже самые стойкие собутыльники линяли от него подальше, не выдержав и получаса.

В общем, несолидный из Баринова вышел капитан, неавторитетный. Море таких легкомысленных кэпов терпеть не может, и при первой возможности старается утопить. Причём вместе с кораблём и командой. Утешало одно, старпом «Ореховска» Никита Сергеевич Соколов производил впечатление серьёзного командира и грамотного моряка. Никита был мужик молодой, лет тридцати и, что важно, за плечами имел Высшую мореходку.

— Вот Соколов и будет в рейсе нашим настоящим кэпом. Мастером де-факто, — под нос утешал себя Мишка.

Так оно и вышло, да только рейс в итоге выдался совсем никчёмным. С грехом пополам добрались до Панамского канала. До этого, на переходе, несколько раз глох главный двигатель. Судно ложилось в дрейф, и машинная команда сутками возилась с форсунками, фильтрами, картерами и невесть какими ещё внутренностями дизель-генератора. Слава богу, погода позволяла.

На заходе в порт Кристобаль Мишка набрел на ювелирный магазинчик. Здесь, в беспошлинной зоне на окраине близлежащего городка Колон, наши моряки старались прикупить всякую недорогую всячину. А в Панаме имелось все, от магнитофонов до парфюмерии. По возвращении в Союз всем этим барахлом умельцы могли «спекульнуть», то есть весьма выгодно перепродать с хорошим наваром.

Коммерческой жилки Мишка не имел — вследствие врождённой лоховатости, а потому даже не пытался делать бизнес. Как правило, вся его небольшая валюта уходила на подарки родне, а если получался остаток, то на выпивку с приятелями. Мишкина мама, между прочим, была еврейкой по национальности, но вопреки распространённым предрассудкам еврейкой совершенно непрактичной. Мама с молодости работала тяжело и много, однако деньги в её кошельке не задерживались. В этом смысле Миша пошёл в маму.

Отец Михаила, напротив, был мужчина серьёзным и положительным. Типичный русак и потомок сибирских староверов, Владимир Петрович цену трудовой копейке знал. С возрастом Мишка всё больше походил на отца, но лишь наружностью, да разве ещё миролюбивым нравом. Уважение к деньгам, как и экономность, Михаил от отца не унаследовал.

В ювелирную лавку Мишка заглянул не без смущения. По-английски поздоровался с хорошенькой девчонкой-продавщицей, и уставился в витрину. Советские моряки за границей ювелирные лавки чаще всего обходили стороной — не по чину товар. Но при ближайшем рассмотрении отдельное панамское золотишко оказалось вполне доступным.

У третьего штурмана Неелова в кармане лежало двести сорок долларов — больше половины суммы, заработанной за полугодовой рейс. После долгий размышлений Мишка присмотрел симпатичное колечко из белого золота. Крошечный, изящной работы листок лотоса удерживал в своём центре маленький, всего на четверть карата бриллиант. Цена этому кольцу была всего-то двести пятьдесят долларов. Мишка, не умея торговаться, вывалил на прилавок всю свою наличность.

Одновременно с явлением денег у прилавка материализовался хозяин лавки, смуглый лицом мужчина. Судя по фамильному сходству, папаша юной продавщицы. Он с удовольствием простил Мишке недостачу десятки, и даже поместил колечко в хрустальный, весьма симпатичный ларец. Миша на радостях раздухарился — вынув кольцо из ларца, попросил дочь ювелира примерить его. Всего-то и хотел взглянуть, как оно будет смотреться на женской руке. Хорошенькая латиночка смущённо улыбнулась, показав милые ямочки на щеках, и вопросительно оглянулась на отца. Тот с преувеличенной серьёзностью кивнул.

Сам не на шутку засмущавшись, Михаил надел кольцо на девичий пальчик. Папа-ювелир «возвёл очи горе», поднял правую руку и изобразил двумя перстами что-то вроде католического крёстного знамения.

— Дурачится весельчак, благословляя нашу мнимую помолвку, — понял Михаил.

Неожиданно он встретился с девичьими глазами. Взгляд смуглянки был по-женски оценивающим, красноречивым, но совсем не детским. Девчонка смотрела на него с явной благожелательностью.

— А ты парень ничего. Жаль, не из наших, — прошептали Мишке карие глаза из под длинных чёрных ресниц. — Иначе всерьёз согласилась бы принять твое колечко...

Тем временем «Ореховск» прошёл через панамский канал, внедрился в Тихий, и продефилировал к берегам Перу. Намеченная к промыслу ставрида ловилась отвратительно. Тралы приходили на борт пустыми или с несколькими десятками кило всякой всячины.

Однажды на подъёме ваера траловые тросы пошли с натугой и характерным скрипом — верный признак набитого до отказа трала. Адольфыч и старпом Никита в радостном предвкушении торчали на мостике вдвоем. Кэп лично командовал подъёмом. Да только «Облом Обломыч»… На промысловую палубу скорбно въехала умятая в сетную клеточку двадцатиметровая сельдевая акула. Уловленная вместо нормальной рыбы, бедолага издала последний влажный всхлип, и почила в бозе.

Через месяц начальство на берегу устало от пустых промысловых сводок, приказав Баринову оставить Тихий в покое, чтобы следовать обратно в Атлантику. Уже на траверзе Каракаса Баринова настигла новая «удача». На траулере поблизости, у коллеги-рыбака из Мурманска, скоропостижно умер старший электрик. Ореховску приказали принять труп на борт и следовать, «солоно нахлебавшись», домой.

https://putidorogi-nn.ru/images/stories/yuzhnaya_amerika/most_dvuh_amerik_1.jpg


[3] Дед (морск. сленг.) – старший механник

[4] “Кормовик”(здесь и далее обозначается, как МРС – морской рыбацкий сленг) – траулер, промысловое судно кормового траления.

* * *


1999


Хайфа


http://israelgid.ru/images/sampledata/resorts/Haifa/uhaiun3_360.jpg


Отворились автоматические стеклянные двери, и Михаил вышел из здания аэропорта. Близился вечер. И хотя жара спала, на улице было всё ещё душно. Старая спортивная сумка с нехитрыми пожитками, Мишкина поклажа, болталась на ремне за спиной. В Израиль он прилетел с единственной сотенной американской банкнотой, упрятанной в потёртое рижское портмоне, рыжее от возраста.

Когда-то это было солидное вместилище денег. Жёлтой кожи бумажник, с теснённым Домским собором, иногда бывал весьма пухлым — после удачных промысловых рейсов. Знавал он испанские песеты, исландские кроны, канадские доллары, и даже английские фунты с профилем моложавой королевы Елизаветы. Только, похоже, прошли навсегда те славные моряцкие времена, промелькнули вместе с Мишкиной юностью.

— Тридцать три года! Как ни крути, а возраст библейский. Кто я в этой жизни? Да никто, полный ноль. Лузер, неудачник. Ни семьи, ни кола, ни двора! Вот тоска, припёрся зачем-то в эти «палестины», и ведь седина уже на висках! И где она, моя юность-молодость? — невеселые думы одолевали Мишкину голову. — Как там поется, у хорошего русского поэта Кедрина: «Где звезда падучая мелькнула, там упала молодость твоя».

Мишка постарался приободриться: не всё так уж и мрачно. Вот ведь денег дали, целых две тысячи израильских шекелей, подъемные новому репатрианту. Правда, взамен местного паспорта вручили временный документ — «Теудат оле хадаш»[1] называется. Но ничего. Устроюсь на работу, дочке денег вышлю с первой зарплаты. А там глядишь, и жизнь наладиться.

Рядом, у стоянки маршрутного такси, собралась небольшая русскоязычная толпа — родня встречала новоиспечённых израильтян. Звуки поцелуев, объятия, радостные похлопывания. Мишке стало совсем не по себе, тоскливо заныло где-то под рёбрами. Его не встречал никто. Не было у Мишки в Израиле ни родных, не друзей, ни знакомых. Голый вассер, — так, кажется, говорится.

Час назад, в зале приёма новых репатриантов, служащая из министерства абсорбции[2] спросила Мишку о том, где именно он собирается остановиться в Израиле.

— В Хайфе! — уверенно ответил Михаил.

Просматривая карту «исторической родины», ещё в Москве он зацепился глазами за якорь — обозначение портового города. Да и само слово «Хайфа» почему-то показалось ему приятным на слух, каким-то не чужим, что ли.

— Я извиняюсь, — раздался откуда-то сзади и сверху хрипловатый баритон с пряным кавказским акцентом.

Михаил удивлённо обернулся. Смоляными цыганскими глазами на него уставился весьма колоритный субъект. Весь из себя долговязый, плечистый, какой-то чересчур длиннорукий, с густой чёрной щетиной на подбородке. Субъект был облачён в новенький, лоснящийся фальшивым шёлком ватник. На давно скучающей по парикмахеру голове нелепо корячился чёрно-белый меховой треух. Как говаривали в Мишкиной юности, «чувак экипирован с вызывающей роскошью».

— Дикий какой-то, — оробел от неожиданности Михаил. — Хорошо хоть шапка, из «кота домашнего, средней пушистости», завязана ушами вверх.

— Я извиняюсь! — повторил детина, явно стесняясь.

Это его смущение подкупило Мишку.

— Человек не наглый, уже хорошо, — подумалось ему.

— Меня Александром, то есть Саней кличут! — протянул свою длинную руку кавказец. И, криво усмехнувшись, добавил: — Фамилия Каргман. Тяжёлый человек, значит.

Мишка протянутую руку пожал, и хотел тоже представиться, но небритый Саня опередил его.

— Ты Миша, я уже знаю! Ничего, что я на «ты» перешёл? Не против?

Михаил не возражал.

Помолчав несколько мгновений, Саня невесело вздохнул, чтобы продолжить:

— Сам я только из Баку прилетел, на полчаса раньше вашего московского рейса. Случайно услышал, как ты на анкетные вопросы отвечал. Похожие у нас, Мишаня, обстоятельства: одиночки мы. У нас обоих в Израиле нет никого. Кстати, я тоже в Хайфу собираюсь, поближе к морю. Мы, бакинцы, привыкли жить в тёплом портовом городе. Так может, вместе поедем до Хайфы? А, Мишаня? — Саня-Александр вопросительно выдвинул вперёд щетинистую нижнюю челюсть. — Вдвоём-то всё веселее.

— А почему нет? — без особого энтузиазма ответил Михаил. И тут же добавил, испытывая чувство вины перед общительным Саней из-за своей неразговорчивости: — Как говаривала моя бабушка: двое не один, маху не дадим.

Шофёр маршрутки, доставившей их в Хайфу, оказался русскоязычным. Да ещё, к бурной радости Сани Каргмана, горским азербайджанским евреем. Земляки не умолкали всю дорогу. Ашер, так звали шофёра, из вежливости изредка переходил на русский. Обращаясь к Мишке, он гортанно вещал:

— Вижу, земляк, у тебя взгляд невесёлый. Не грусти, не надо! В Израиле тоже душевные люди есть. Такие как я, к примеру. Ха-ха! Чаще всего меня на стоянке маршруток найти можно. Это возле шука, рынка местного. Спроси Ашера Самандарова. Обращайся брат, если что. Чем можем, тем поможем, по-братски!

Припарковав маршрутку, Ашер не поленился проводить Мишку и Саню до одной из ближайших гостиниц. У приёмной стойки маленького холла он передал усталых путников чернявому арабу-портье. Как говорится, с рук на руки. Михаил воспользовался своим, еще не забытым, морским английским. Портье сходу заявил, что платить надо за трое суток вперёд. Такие правила, дескать, повсюду в Израиле. Спорить не стали — ни Мишка, ни Саня Каргман. Отдав больше чем половину «аэропортовских денег», каждый получил ключи от двухместного номера.

Гостиница носила скромное название «Лев а Хэйфа». Как оказалось, львы здесь были не при делах, имелось в виду «Сердце Хайфы».

— Это сердечко не один инфаркт перенесло, — высказал свои впечатления Михаил, миновав едва освещённый обшарпанный коридор.

Тронутые ржавчиной две большие металлические кровати с панцирными сетками, засиженное мухами зеркало, и застиранное желтоватое постельное белье домашнего уюта не создавали. К тому же все удобства, туалет и душ, находились за пределами номера.

Каргман посетил уборную и, хищно осклабившись, поделился с Мишей новой радостью:

— Прикинь, Мишаня! В душ заглянул, а оттуда крыса как выскочит, и давай по коридору! Ну ни фуя себе Ашер отельчик нам подогнал! Надо на днях его навестить, поговорить по-братски.

Еще не было восьми утра, и усталые приятели спали, когда в дверь номера вежливо, но решительно постучали. Заспанный Михаил натянул шорты с футболкой, выуженные из сумки ещё с вечера, и открыл дверь. Улыбаясь, на пороге номера стояла очень симпатичная, весьма стройная длинноволосая блондиночка лет двадцати пяти.

— Доброе утро, молодые люди! — интонациями диктора «Пионерской зорьки» объявила красавица.

Услышав про молодых людей, Мишка рефлекторно оглянулся. Так и есть, за его спиной маячил долговязый Саня. Завёрнутый в несвежую простыню, выглядел он весьма импозантно. Волосатый и чернобородый Каргман напоминал древнего римлянина, слегка одичавшего и отставшего от своего легиона в военном походе.

Впрочем, узрев блондинку, Александр оскалился со всей доступной ему любезностью.

— Меня зовут Лея! — представилась девушка.

— Саша, очень приятно, — раздалось за спиной у Михаила.

Длинная рука, похожая на смуглого волосатого удава, протянулась над его плечом по направлению к девице. Лея хихикнула, и ответно ухватила тонкими пальчиками лапищу Каргмана. Саня принялся осторожно и не без нежности покачивать маленькую ручку. При этом, со светской непринуждённостью, он цеплял Мишкино левое ухо.

Михаил поднырнул под руку Александра и, таким образом, оказался на оперативном просторе. Во всяком случае, разрушил несколько двусмысленную художественную группу, отдалённо напоминавшую композицию в стиле «лямур де труа».

Лея оказалась работником «тивуха», одного из многочисленных посреднических бюро по сдаче квартир в аренду. К слову сказать, она заранее знала как имена, так и номер, в котором остановились новые вероятные клиенты.

— Работа Ашера! — Мишка с Каргманом догадались одновременно.

Уже к полудню приятели осматривали съёмную квартиру. Уплатив (за три месяца вперёд) большую часть остававшихся у них денег, они оказались на окраине Адара, центрального района Хайфы.

Жилплощадь состояла из довольно просторной гостиной со спальней. Мишу с Александром разместили в гостиной, поскольку спальня была занята ранее въехавшим постояльцем. Между прочим, в «Сердце Хайфы», где приятели не прожили и полусуток, им наотрез отказались вернуть задаток за два неиспользованных дня. Чернявый портье на чистом арабском языке послал обоих пилигримов в голубые палестинские дали.

К вечеру вернулся с работы сосед по квартире. Увидев новых постояльцев, мужчина неприятно осклабился, обнажив ряд блестящих металлических коронок, буркнул что-то вроде «здрасте», и поспешно скрылся в своей комнате. Каргман недовольно покачал лохматой головой, а затем выудил из недр антикварного облезлого холодильника нереально объёмную бутылку спиртного. На лоснящейся этикетке этого стеклянного монстра красовалась какая-то инфернальная, кроваво-антрацитная рогатая сущность. Удерживая посудину в левой руке, свободной правой Саня поскребся в закрытую, но незапертую соседскую дверь. Александр вежливо подождал пару секунд и, не получив ответа, полез внутрь знакомиться.

— И когда он успел этот огнетушитель прикупить?— удивился про себя Мишка.

Как бы то ни было, выставленный апокалипсический пузырь сделал свое дело, и вскоре все трое дружелюбно беседовали за накрытым в гостиной столом.

[5] Теудат оле хадаш (иврит) – временное удостоверение личности нового репатрианта

[6] министерство абсорбции - министерство алии и абсорбции (дословно поглощения, растворения) – министерство по делам новых репатриантов

* * *


1991


Северная Атлантика


http://newsmake.net/wp-content/uploads/2010/01/RoughSeasPA_650x432.jpg


На судне царила пугающая, непривычная тишина.

Бледный и замученный капитан «Ореховска» уже третьи сутки безвылазно торчал в штурманской рубке. С рабочего места он отлучался лишь по нужде и в столовую, перехватить что-нибудь на скорую руку.

Главный дизель, сердце любого корабля, продолжал свою смертельную забастовку. Реанимационная бригада машинной команды, возглавляемая стармехом, раз за разом терпела неудачу. Между тем дикие скалы ирландского побережья были уже хорошо видны без всякой оптики.

То утихая, то поднимаясь с новыми силами, шторм неумолимо нес неуправляемую и накренившуюся на подветренный борт[1] рыбацкую посудину к прибрежным камням. Шпангоуты траулера жалобно стонали под напором стихий воды и ветра. Словно беспомощная жертва под палаческим бичом, эти судовые рёбра издавали настоящие вопли при особо чувствительных ударах волн.

Альберт Адольфович Баринов в первые же сутки аварийной обстановки попытался дать «Mayday»[2]. Однако куда более рассудительный старпом в буквальном смысле дал ему по рукам, выбив телефонную трубку радиостанции УКВ. Здоровенный Никита сгрёб старика кэпа в охапку и оттащил в радиорубку, где заставил срочно выйти на связь с береговым начальством флота.

Начальство доходчиво объяснило Баринову, что иностранных денег у флота «нету ни фуя». И все операции по спасению «лайнера «Ореховск», которые произойдут по его, Адольфыча, инициативе, могут быть оплачены исключительно из его капитанского кармана. Если, конечно, его настоящая фамилия Корейко. В противном же случае, по возвращении на родной берег, его старая задница подвергнется суровой экзекуции путём превращения в копию британского флага «Юнион Джек».

Что ж, ничего нового, спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

— Сигнал бедствия подадим, — старпом Никита постарался кое-как утешить старика. — Но только когда нас о камни шарашить начнёт.

— Весёленькая перспектива, — отметил про себя Михаил.

Он поневоле оказался в курсе всех командирских переговоров, поскольку числился младшим штурманом, и его вахты проходили под непосредственным кураторством капитана.

Страха Мишка не чувствовал. Напротив, ему было даже по-мальчишески весело от ощущения близкой смертельной опасности. Происходило это не столько от щенячьей глупости, для щенка Михаил был уже староват, сколько из-за странности его, Мишкиной психики. С детства он считал себя конченым трусом. Мальчишеских разборок Миша избегал и чаще старался решать конфликты мирно. Заставить драться Мишку можно было только одним путём — довести до края.

Оттого все юные годы мучился он самоедством, и таки заработал себе душевную грыжу, увесистый комплекс неполноценности. Однако, попав пару раз в серьёзные передряги, Михаил с восторгом понял, что в этих случаях как раз не трусит, а действует чётко и решительно. В конце концов, его комплекс усох до размеров известной присказки: «у каждого свои недостатки».

Острозубый ирландский берег, приближаясь, всё увеличивался. На мостике бесцельно маячила долговязая сутулая фигура Баринова. Альберт совсем сдал, и своей кричащей никчёмностью дико раздражал экипаж. Часами он слонялся по бесполезному мостику, подобно бледной тени гамлетовского папаши. Все трое суток этого дикого дрейфа судно имело крен на правый борт. Иногда качка усиливалась настолько, что приходилось крепко цепляться за поручни, чтобы не превратиться в беспомощную тушку, катающуюся у ног коллег. Порой крен становился смертельно опасным, и до оверкиля[3]оставались считанные градусы. Адольфыч повисал на деревянном поручне, крепко привинченном к переборке, словно гимнаст-паралитик на турнике. Скользя башмаками по накренившейся палубе, он издавал глухие стоны, полные тоски.

— Роженица херова! Добить бы тебя, чтоб не мучился! — глядя на то, как Адольфыч  вяло и беспомощно перебирает длинными ногами, бормотал старпом. А затем  отворачивался с невыразимым презрением.

Поутру шторм ослабел. Капитан побывал в машинном отделении и, повеселевший, вернулся оттуда с трофеем, машинным маслом. Здоровенная жестяная банка была доверху наполнена густым как гуталин тавотом.

— Вот, ребяты! — объявил кэп с фальшивым задором. — Это солидол, он же тавот. Водичка-то за бортом плюс четыре. Попадешь в такую, и через десять минуток остановочка сердца — от переохлаждения. Однако солидольчик превосходный теплоизолятор, и ежели перед купанием успеть раздеться, да им намазаться…

— Можно продлить агонию до четверти часа! — проворчал себе под нос сорокалетний матрос-палубник Георгич, стоящий впередсмотрящим на капитанском мостике. — Пустили жида на капитанский мостик!

— Ну вот, уже и Баринова в семиты записали. А всё потому, что не любят. Слышала бы это моя мама, уж она бы не промолчала! — тоскливо отметил Мишка.

Как и по всему судну, на мостике стояла холодрыга. Тепловая вентиляция, естественно, тоже не работала. Мишка забился в угол рубки. Достав из внутреннего кармана тёплого ватника заветный хрустальный ларчик, он решил полюбоваться украдкой на изящное колечко с крохотным искристым бриллиантиком.

Кольцо предназначалось Регине, Мишкиной гражданской жене. Мишка жил с Риной почти пять лет. Хотя какие там пять? Года полтора-два не наберётся, если правильно считать. Рина обитала в Москве, а Мишка в основном тусовался в Мурманске, да в тех же морях. Отношения у них были сложные.

— С тобой хорошо только в постели, — частенько говаривала Регина. И, грустно улыбнувшись, добавляла. — Но этого же мало, Миш.

Ринка красавицей не была. Но Мишка, впервые увидев её в аэропорту Мурманска, сразу влюбился в восточные семитские глаза и чёрные летящие брови. Отец Рины, которого она, между прочим, терпеть не могла, был евреем. Воспитала Регину её русская мама, женщина сильная и независимая. От своего семитского папы Ринка унаследовала разве что внешность, а вот характер пошел от матери.

Регина прилетела в Мурманск из Москвы к маме, Алевтине. После тяжёлого развода с первым мужем молодой женщине необходимо было прийти в себя. Алевтина тогда дружила с Мишкиной мамой и по-приятельски попросила Мишку помочь забрать из аэропорта прилетающую вскоре дочь. Алевтина сразу приметила, как покраснел и замер на месте Михаил, встретившись с усталыми глазами дочери. Молодые люди смотрели друг на друга и улыбались.

— Вот и хорошо! — удовлетворённо подумала тогда Алевтина.

Михаил Регине совершенно не подходил. Медлительный и мягкий, с ленцой (тяжело работать надо в море), и без особых амбиций. Регину же всегда привлекали мужчины энергичные да деятельные, лбом пробивающие себе дорогу в большую жизнь. Как эти двое протянули пять лет вместе, одному господу Богу известно…

Мишка Ринку любил, хотя прекрасно видел, что Регина образец классической стервы — умной, начитанной, с пряным язвительным обаянием. Такие женщины чаще всего и привлекают добродушных увальней. Частенько Михаил ловил себя на том, что катастрофически глупеет в присутствии любимой женщины. Потом со стыдом, словно мучаясь зубной болью, он вспоминал свои полудетские речи и подростковое поведение.

Регине же судьба не благоволила, и с мужчинами «её типа» всё как-то не складывалось. С Мишкой у неё было всё просто, хотя мужик звёзд с неба, конечно, не хватает. Но не хам, во-первых, а во-вторых любит, как-никак. Из загранки подарки привозит, заработок за полгода весь отдаёт. А уходя в рейс, доверенность на шесть месяцев зарплаты оставляет. Раздражает

порой дико, конечно. Но пока пусть будет, а там посмотрим…

Последний свой большой моряцкий отпуск, два с половиной месяца, Михаил провёл в Москве. Жил он у Рины в двухкомнатной хрущёвке, доставшейся ей после развода с первым мужем. Мишка был тогда почти счастлив, пока однажды Регина с ласковой укоризной не произнесла, глядя в Мишкины глаза, разомлевшие после дневной любви:

— Не везёт мне с мужиками, Миш! Мне бы мужа хорошего, цены бы мне не было.

Михаил Регину не винил. Она по-своему была честна с ним, в вечной любви не клялась, да и своего частого раздражения в адрес Михаила не скрывала. Он принимал их отношения как есть. Не хотел разрыва. А значит, это был его свободный сознательный выбор.

Мишка тискал в кармане ларец с колечком и, одолеваемый зелёной тоской, страдал:

— Можно подумать, что эта стекляшка что-то решит. И на кой я её купил? Разве что теперь пригодится, к русалкам свататься. Всё уже ясно давно, Ринка меня не любит, просто пользуется на безрыбье…

Траулер, похоже, возненавидел несчастного Адольфыча всем своим железным ледяным нутром. Здесь, у ирландских берегов, имея в морозильных трюмах мёртвое тело вместо рыбы, он, наконец, решил покончить с собой. Теперь у «Ореховска» была одна цель: унести на тёмное дно придурка капитана, и заодно весь его идиотский экипаж.

[7] подветренный борт (мор.) – сторона судна, противоположная той, в которую дует ветер, т.е. наветренной.

[8] Mayday – радиотелефонный(голосовой) международный сигнал бедствия аналогичный сигналу SOS

[9] Оверкиль (мор.)- опрокидывание судна вверх килём(днищем), вследствие недостаточной поперечной или продольной остойчивости.

* * *


1999


Хайфа


Каргман с соседом Борисом, его новым приятелем, были уже «тёпленькими». Михаил же продолжал цедить свою колу, игнорируя навязчивость Сашки. Тот с маниакальным упорством требовал Мишкиного присоединения к банкету. Уже три месяца кряду Мишка не брал в рот спиртного, и на то были веские причины.

Последние пять лет он прожил с женой и маленькой дочкой в своей любимой Москве. Тем не менее, счастливыми эти годы для него не стали. Не заладилось у Мишки на берегу, как мечталось — ни с женой, ни с отцом. Тогда, как ведется у мужиков на Руси, Михаил «нашёл выход из положения». Что называется, «присел на стакан».

Спиртное Мишка переносил плохо, наутро чувствовал себя отвратительно. К тому же «с тормозами», как оказалось, у него тоже обстояло неважно. Михаил и сам не заметил, как пристрастился к утреннему опохмелу. Начались самые настоящие запои, по трое-четверо, а то и пять суток. Отношения с женой от этого, естественно, не улучшились. Мишка перепугался, и на полгода взял себя в руки. Да только чёрная полоса не прекращалась. Бывало, не пил месяцами, а потом очередная «разборка с женушкой», и он снова срывался.

Ника пережила тяжёлое детство. Отец её был суровым «воспитателем», и частенько поколачивал дочь. Стараниями любящего папы девочка к одиннадцати годам превратилась в законченную неврастеничку. Жена страдала от истерических припадков. Однажды он с трудом оттащил разъярённую Нику от семилетней Насти, когда дочка упрямилась и не хотела обедать. Ника в своём раздражении так распалилась, что схватила дочь за волосы и принялась с силой бить рыдающего ребёнка головой об стол.

— А что такого? Меня папа тоже так воспитывал! — немного успокоившись, заявила она.

Из вежливости Мишка посидел недолго с новыми приятелями. Да только трезвый пьяному не товарищ. Оставив компанию, он вскоре отправился спать. Той ночью Михаилу приснилась дочка, семилетняя Настенька. В этом совершенно реалистичном сне они вместе гуляли неподалёку от дома, в больничном парке. Здесь летом, среди берёз и ольхи, росла густая трава, высотой в пояс. Любимица всей семьи доберманша Карма была с ними.

Скалясь весёлой улыбкой, с розовым языком наружу, собака резво носилась вокруг серо-жёлтого приземистого одноэтажного домика. Окна этого зданьица изнутри всегда были укрыты занавесками из серой марли, а снаружи забраны решёткой в виде куска солнышка в углу с расходящимися вверх косыми железными лучами.

Районный судебно-медицинский морг, а это был именно он, в действительности располагался за высоким каменным забором, как раз напротив их дома. Из окон третьего этажа хрущовки было прекрасно видно, а главное, слышно всё, что происходило возле этого жуткого домика. Привыкнуть к воплям и плачу людей, опознавших тела своих родных, было невозможно. Во всяком случае, так Михаилу казалось вначале. Но так уж устроен человек, по прошествии времени привыкает ко всему, даже к «Аушвицу». Что уж говорить о морге напротив окон?

И так, как это обычно и было в реальности. Михаилу снилось, будто он с дочкой и собакой гуляет возле притихшего, закрытого на летнюю дезинфекцию морга. Неожиданно в ближайшем из окошек, со стуком и дребезжанием, отворилась внутрь рама с треснутым наискосок стеклом. Оттуда Миша услышал знакомый смех. Тонкая белая кисть просунулась наружу и, сквозь ржавые лучики решёток, поманила его. И смех и рука, без сомнения, принадлежали Мишкиной жене Нике.

— Но ведь она с утра ушла в гости к родителям! Как?! Почему?! Зачем она здесь?! Что делает в таком странном и жутком месте?! — сквозь сон и оцепенение пронеслось в мозгу Михаила.

— Я тут поразвлечься зашла! — услышал Михаил голос жены, донёсшийся из нутряного полумрака морга.

Лица он не видел, только снаружи решетки белела тонкая рука.

— Миш, ты же не против? — продолжала Ника. — Меня потологоанат пригласил!

— Это она патологоанатома, в смысле прозектора, имеет в виду. Дура малограмотная, — с привычным раздражением отметил про себя Мишка.

Между тем Ника не унималась:

— Миш, а Миш! А мы тут с потологоанатом стол опробовали. Ну такой, из нержавейки, на нём ещё покойников режут. Ты знаешь, Миш, а прикольно трахаться на трупорезке!

В полутьме морга, похоже, зажгли настольную лампу. До Михаила донёсся низкий глухой смех, и на миг показался голый мужской торс в распахнутом белом халате. На чёрно-волосатой груди блеснуло червонным золотом по-бандитски огромное распятие.

Из ступора Михаила вывел голос дочери. Настя стояла рядом и упорно, словно стараясь разбудить спящего, теребила его за руку.

— Пап! Ну, пап! — хныкала дочка. — Забери меня с собой, в Израиль. Я не хочу с мамкой оставаться, она глупая.

Из вязкого кошмара Мишку вытащил сиплый баритон Каргмана:

—Чего воешь?! Ужасы, что ли, снятся? Слышь, Мишань! — перешёл Александр к жалостным интонациям. — Займи шекелей[1] двадцать, а то мы с Борькой вчера перебрали, сегодня и похмелиться не на что.

— Что-то слышится родное в тихой песне ямщика… — слегка переврав Пушкина пробормотал Миша, и поплелся умываться.

[10]Шекель (новый шекель) – шкель хадаш (иврит) – денежная единица Израиля. Во время описываемых событий 4 шекеля ( как и 2016-м) примерно равнялись 1 доллару США.

Глава 2.


“Черная змейка”


1999


Хайфа


https://encrypted-tbn0.gstatic.com/images?q=tbn:ANd9GcQx4PU_pWcawkvEbwLiJaxRUzLkQo2UWJa5d7IfxC-3-Ps__gPN


Игнорируя недовольное сопение Каргмана за спиной, Михаил вышел из дома.

Мишке не терпелось позвонить в Москву, дочке Насте. Выданные в аэропорту в счёт корзины абсорбции[1]деньги уже почти закончились. Хорошо еще, что двадцати шекелей, оставшейся мелочи, как раз хватало на покупку телефонной карты. Миша набрал на городском автомате код и с минуту, под тревожный стук своего сердца, слушал длинные гудки. Наконец, в трубке зазвучал родной детский голос.

— Алё!

— Настенька, привет! Это папа!

— Ой, пап, привет!

— Как у вас… у тебя дела? Как в школе? Уроки делаешь? Всё нормально?

— Да всё нормально, пап. Уроков в первом классе много не задают.

— Как мама, нормально себя ведёт, не обижает тебя?

— Нет, не обижает. Всё нормально, пап не переживай!

— Если будет обижать, ты не молчи, скажи мне!

— А чем ты, пап, мне из своего Израиля поможешь? — спокойно, и по-взрослому веско, осведомилась вдруг Настя. Через короткую паузу она чуть слышно попросила:

— Пап, забери меня к себе. Я не хочу с мамкой оставаться, она глупая!

Оплаченное время на телефонной карточке закончилось.

[11]корзина абсорбции – денежная помощь новому репатрианту, выплачиваемая в течение шести месяцев. Первая часть выплачивается наличными в аэропорту. Остальные ежемесячно перечисляются на банковский счёт

* * *


1991


Северная Атлантика - Мурманск


https://www.proza.ru/pics/2013/02/11/1089.jpg


Провидение всё же решило пресечь суицидные намерения старого рыбацкого корыта. К полудню прекратился шторм и, избавившись от ветрового крена, «Ореховск» встал на ровный киль. Вскоре заработал главный двигатель. Кстати, настоящую причину его внезапных забастовок машинная команда во главе с дедом так и не нашла. Просто настроение у старого дизеля поменялось. Захотел, встал. Надоело стоять, заработал. Без объяснения причин. После обеда старпом Никита подозвал Мишку:

— Давай-ка, третий, бери боцмана. И дуйте оба в нижний морозильный трюм. Проверьте, как там наш груз. Пока мы потонуть готовились — не до того было, хотя в трюме грохотало здорово. После шторма и таких кренов, что у нас были, вряд ли там порядок.

Под  «нашим грузом» Никита подразумевал не только плачевные тридцать пять тонн тихоокеанской мороженой ставриды — всю выловленную за два месяца рыбу — но и последнюю «завидную добычу» Ореховска, мёртвое тело с чужого траулера.

Тридцатикилограммовые  ящики с рыбой находились в носовой части. Если бы трюм удалось заполнить до отказа, на все шестьдесят пять тонн, то за груз можно было бы не беспокоиться. Однако теперь, при частичном заполнении, в трюме оставалось свободное пространство. Обычно такие пустоты заполняли неиспользованной картонной упаковкой.

Однако щедрый капитан Баринов, несмотря на возражения старпома, отдал всю тару на другой траулер. В качестве «алаверды» Адольфыч принял на борт деревянный ящик с покойником. Произвёл, так сказать, адекватный обмен. Так что грузу в полупустом трюме было где разгуляться, особенно при той дикой штормовой качке, что недавно приключилась с «Ореховском».

— А я ведь знавал покойного, — рассказывал боцман Саныч, пока они с Мишкой шли к трюму. — Борей его звали. Мы с ним  на одном траулере хаживали, к Медвежьему за треской. Да вот беда, запоями страдал мужик. Видать от того и помер. А ведь нормальный был хлопец, весёлый и смешливый. Бывало, всё анекдоты травил. Сам рассказывает, и сам же смеётся, заливисто так, словно дитя малое. Говорят, после захода в Панаму неделю не просыхал, вот сердечко и не выдержало.

Толстый  Саныч первым протиснулся в горловину нижнего трюма. После громкого сопения, пока Саныч спускался по вертикальному железному трапу, снизу последовала длинная непечатная тирада.

— Ну и бардачина, твою маман! — рокотал густым басом боцман. — Убью трюмного!

Хотя он тут при чём? Теперь весь груз размораживать и переупаковывать надо!

Мишка спустился в трюм, где открылась неприглядная картина. Несколько сотен ящиков с рыбой были разворочены и разбиты во время штормовой качки, остальные лежали беспорядочными кучами. Отдельные десятикилограммовые плиты мороженой рыбы, горками и по одному, валялись по всему трюму. Но самая большая и жуткая неприятность ожидала Саныча и Мишку в кормовом конце трюма. Здесь у переборки крепко принайтовали деревянный короб с телом несчастного электромеханика. Ящик-то находился на месте, да только трупа в нём не было. Боковую стенку временного гроба напрочь, словно ледяные снаряды, выбили ящики со ставридой. Они прилетали сюда из носовой части трюма, во время особенно резкой и сильной продольной штормовой качки. Стали искать покойника. Он нашёлся неподалёку, в ворохе рваного картона и кусков мороженой ставриды. Тело было тщательно завёрнуто в похожую на парусину, грубую серую ткань. С первого взгляда Мишка и боцман поняли, что с трупом что-то не так. Там, где должна была располагаться голова, темнела сизая впадина. Боцманским ножом, стараясь не задеть покойного, Саныч аккуратно взрезал плотную дерюгу. То, что увидели боцман с Михаилом, не забудется ими до конца дней. Белое, как у самой смерти лицо, тёмные провалы глазниц, под полуприкрытыми синими веками налитые чёрной кровью глазные яблоки. Это жуткая маска была плоской, словно портрет, нарисованный плохим художником. От мощного удара нос покойного погрузился внутрь черепа, замороженные губы расплющились. Мертвый моряк скалился на своих живых коллег ровными рядами блестящих металлических коронок.

Саныч побелел лицом и, помянув Господа, неумело перекрестился — слева направо.

— Эх, Боря, Боря! — чуть слышно пробормотал он.

В Мурманском рыбном порту, только лишь «Ореховск» с помощью двух буксиров потащили на швартовку к причалу, на связь вышел диспетчер.

— Вы там приготовьтесь, парни! На проходной отец вашего покойника ждёт. Уже и фургон пригнал, сына забрать.

Быстро настроив грузовые стрелы, боцман переправил скорбный груз на причал. Там его принял с рук на руки сам старпом Никита. Подъехал фургон, из кабины вышел пожилой мужчина и направился к старпому. Никита шарахнулся от старика, как чёрт от ладана и, развернувшись на каблуках, стремглав метнулся вверх по трапу на борт судна.

— Поднимай трап! — впопыхах кинул он опешившему вахтенному матросу.

Несчастный старик растерянно стоял на причале, возле ящика с мёртвым сыном. У Михаила, наблюдавшего эту картину с мостика, от стыда и сострадания сжалось сердце. Никита наверняка испытывал нечто подобное. Тем не менее, он подошёл к фальшборту, и сверху вниз, обращаясь к старику, принялся громко, на весь причал нагло врать:

— Вы извините, но у нас на борту строгий карантин. У капитана желтуха тропическая. Редкая инфекция. Вы не волнуйтесь, боцман с матросами сейчас ваш груз в фургон определят, а нас незамедлительно на другой берег Кольского[1] отправят, на якорный рейд, чтобы заразу не разносили. Санитарный врач так и сказал, «строгий карантин на неопределённое время».

Никита поднялся на мостик и длинно, витиевато выругался. Круглое лицо старпома пылало.

— Ну что стоишь?! Что смотришь?! — со злобой бросил он Михаилу. — Сходи за водой, включи чайник, хоть какая-то польза на мостике от тебя будет!

Выбравшись, наконец, в Мурманск, первым делом Миша доехал на троллейбусе до центральной почты, и позвонил по межгороду в Москву, Регине. Неелову не ответили, как и за два месяца рейса никто ни разу не ответил на его многочисленные звонки из судовой радиорубки, по радиотелефону. Тогда Михаил набрал местный мурманский номер  Алевтины, матери Регины. Алевтина ответила сразу:

— Ой, Миша! Ну, привет, привет! — С какой-то странной растерянной суетливостью зачастила женщина. — А какими судьбами? Ты же ещё месяца четыре должен в рейсе находиться! Что? Плавание сократили? Ну, понятно, понятно. Нет, нет! С Региной всё в порядке. Она сейчас в Прибалтике отдыхает. Я ей путёвку по случаю достала. Как только она в Москву вернётся, сразу сообщу. Кстати, ты с прошлого рейса из Аргентины несколько коробок парфюмерии привозил.  Её у меня на работе с руками отрывали. Вы в Буэнос-Айрес в этот раз не заходили? Ну, жаль, жаль! Регине сейчас деньги очень нужны...

У Михаила в Мурманске была своя отдельная квартира. Большое дело! В его молодом возрасте далеко не каждый мог похвастаться собственной хатой. В этой квартире он раньше жил с матерью и приёмным отцом. Пять лет назад отчим, военный лётчик, получил в городке неподалёку от Мурманска хорошую двухкомнатную квартиру. Старая однушка стараниями Мишкиной мамы осталась за сыном. Михаил тогда служил срочную на Северном флоте. Узнав о таком подарке, Мишка был на вершине счастья. Ещё до знакомства с Региной он отремонтировал свою берлогу и обставил новой мебелью.

А теперь Мишка  стоял посреди комнаты и растерянно озирался. Длинная румынская стенка была на месте, а вот стол со стульями исчез, вместе с двумя прикроватными тумбочками. К тому же сама стенка была совершенно пуста. Рюмки, фужеры и вся посуда, включая привезённый с Канарских островов японский чайный сервиз, тоже куда-то подевались.

— Воры, что ли, влезли? Но тогда бы они и дверь подломили, но замок-то цел! Нет, здесь явно обошлись «родным» ключом!» — Михаил уже догадался, кто мог «обнести» его квартиру. Кроме него, вторая связка ключей была только... Но верить своей догадке Мишке не хотелось.

В дверь тихо постучали, Мишка открыл. Перед ним стояла тетя Клава, пожилая соседка из квартиры этажом ниже. Клава была давней приятельницей мамы Михаила.

— Ой, Миша! Здравствуй! С возвращением! Я тут слышу снизу, ходят у тебя. Подумала, что опять эта мадам наведалась…

— Здравствуйте, теть Клав! Вы о ком говорите? Что за мадам? — начал было расспросы Михаил. Но спохватившись, пригласил соседку войти.

Окна Мишкиной квартиры некому было утеплить на зиму, да и центральное отопление не баловало жаром батарей. А потому Миша счёл возможным предложить даме спиртное — Клавдия с удовольствием согласилась. Так что обретавшаяся во внутреннем кармане Мишкиной куртки Аляски початая фляжка панамского рома «Абуэло»  пришлась весьма кстати.

— Что за мадам? Та самая, — продолжила прерванный разговор Клавдия. — Молодец, Миша! Нашёл, кому ключи от квартиры доверить. Алевтина у тебя в гостях побывала, тёща твоя приёмная. Две недели назад слышу, наверху шум какой-то. Вышла на лестницу. Смотрю, двое солдатиков мебель из твоей квартиры выносят, а Алевтина ими командует. Я спрашиваю: что, мол, происходит. А она мне «на голубом глазу» отвечает, дескать, Миша к Регине в Москву переезжает и вот, мол, распорядился свою мебель контейнером туда переправить.

— Так и сказала? — Мишка вытаращил глаза.

— А я Ришку то с детства знаю, да и про Алевтину давно уже своё мнение составила. Правильно твоя мама говорила, «попользуется  Риша Мишей, и выбросит, как старый хлам». Да только ты никого не слушал. В общем, не поверила я Алевтине, милицию вызвать пригрозила. А она злобно так зыркнула, квартиру твою заперла, и ни слова не говоря, удалилась. Прямо оскорблённое ее величество.

— И как же это понимать? — растерянно протянул Михаил.

— Как понимать? О-хо-хо, Мишенька! Телки вы наивные! Мужчинки, одно слово! Никогда Регина тебя не любила. Вот мужа своего первого — там да, уважала она его! Хоть он и гораздо старше её был. У таких баб как Риша иметь уважение к мужику поважнее какой-то там глупой любви. Да только мамаша её, Алевтина развела их. Не хотела Регину с кем-то делить, хотя бы и с мужем. Между прочим, Регина ей никогда этого не простит.

— А мебель-то зачем вывезла? — продолжал тормозить Мишка.

— Ну, Миш! Ну, ей-богу! Нельзя же так глупить! Ясно же, как день божий, бросила тебя Ришка. А у Алевтины для бывших мужчин её доченьки девиз по жизни известный: «с паршивой овцы, хоть шерсти клок».  Мой тебе совет: не звони Алевтине, не ходи к ней.

— Да? — он пребывал в состоянии обалдения.

— И к Ринке в Москву тоже не езди, не унижайся! — наседала соседка. — Я Регину знаю. Если она решила тебя бросить, значит, нашла вариант получше, или ей так показалось…

Мишка всё-таки позвонил Алевтине. Он вполне понимал, что не надо бы этого делать. Сознавал, что его отношения с дочерью этой женщины окончены, и хорошего он от своей бывшей «приёмной тещи» не услышит. Однако ничего не мог с собой поделать. Его «раненая душа» и «уязвлённое самолюбие мужчины»  требовали «окончательных» разборок и «постановки всех точек над i».

— Добрый вечер, Алевтина Яковлевна, —  просипел в трубку телефона-автомата Михаил.

— Похоже, мне и голос изменил! — мысленно, словно глядя на себя со стороны, сыронизировал он.

— Здравствуй, Миша!  - спокойно и как-то отстранённо ответила Алевтина.

—Я правильно понял, Регина решила со мной расстаться? — стараясь держать себя в руках, спросил Михаил.

— Ой, Миша! Знаешь что? Будь добр, избавь меня от ваших с Региной выяснений отношений! — Занервничала вдруг женщина. — В конце концов, вы оба взрослые люди, разбирайтесь сами!

— А мебель, зачем вывозить? — зачем-то спросил Михаил, и тут же почувствовал себя идиотом.

— А затем, Миша, что Регина слишком мало с тебя поимела! — Алевтина ещё больше раздражилась и почти кричала в трубку. — Сколько нервов испорчено? Сколько абортов сделано?

— Сколько?

— Ты считал? А своё хамское замечание, что ты её на эти аборты не посылал, ты помнишь? А годы, которые она с тобой спалила? Ты же ленивец, Миша! Рина тебя мореходку заставила окончить, диплом штурмана получить! Ты же учиться не хотел! Сессии прогуливал! Регина тебя к экзаменам заставляла готовиться! Всё через скандалы, через крик! Ты это помнишь?!

Михаил медленно отстранил от горящего уха телефонную трубку и бережно, словно она была хрустальной, повесил её на рычаг. Миша всё помнил, но самое мерзкое заключалось в том, что все сказанное Алевтиной было правдой, её правдой.

После «милой» беседы с Алевтиной Михаил не нашёл ничего лучшего, как напиться. Отчаянно хотелось позвонить в Москву Регине, но на трезвую голову он не решался. Сознавая свою слабость, Мишка страшно боялся, что начнёт унижаться, распустится, словно баба, станет умолять Регину не бросать его. И с какого перепугу он решил, что водка сделает его твёрже и мужественнее?

Пьяный Михаил потерянно стоял возле дверей междугородного переговорного пункта, огромных и тяжёлых, словно крепостные ворота. Чуть покачивался на пронизывающем зимнем ветру и не чувствовал холода. Ослушавшись мудрую соседку, Регине всё-таки позвонил. Михаил сказал всё, чего говорить не следовало. Со жгучим стыдом, он потом годами вспоминал свои неуместные и запоздалые признания в любви. Рина отвечала Михаилу холодно и почти без эмоций. С жестокой честностью, давая понять, что больше не принадлежит ему, что она чужая, и для него уже никогда не сбудется…

Миша незрячими глазами смотрел на закутанных в тёплую одежду прохожих, и всё никак не мог принять новую для себя данность. Понять, что ничего уже не изменить, не вернуть, не прожить заново и не долюбить. Ледяной ветер нещадно  бил позёмкой в мокрое то ли от снега, то ли от слёз лицо Михаила.  Этот ветер заставлял его трезветь, помогая прийти в себя, и жить дальше.

[12] Кольский залив – залив-фьорд на севере Кольского полуострова. Здесь располагается крупнейший за полярным кругом порт Мурманск

http://severpost.ru/docs/upload/2016/11/1478629966.jpg


* * *


1999


Хайфа


http://netzah.org/images/aretz/haifa_adar/images/1.jpg


После разговора с дочерью Михаил чувствовал себя мерзавцем. Последним негодяем, бросившим своего ребёнка на произвол судьбы. Оправдываться было нечем. И конечно, оставаться в московской квартире после развода с женой он не мог. К тому же и в Мурманск не вернёшься, ведь своё жильё продано давно за сущие гроши. Тогда, пять лет назад, размечтавшись о «кренделях небесных», он поддался на уговоры и мольбы Ники. Порвал все связи с прежней жизнью и переехал в Москву. Вернулся в любимый город к семье, поближе к отцу. Мишка всегда мечтал обрести семью, чего по большому счёту был лишён в детстве. Свою родную семью, чтобы любил и его любили.

Думалось да мечталось о славной жизни в любимом городе, из которого после развода с отцом мать увезла его восьмилетним. Да только жизнь, что называется, мечты обломала — не сложилось ни с семьёй, ни с работой. С отцом тоже настоящих родственных отношений не получилось.

Когда-то в детстве, в редкие встречи, он рыдал от тоски и безнадёги, уткнувшись в тёплый и родной объемный папкин живот. Давно это было. И Мишка уже не ребёнок, а жизнь тётка злая. Отца за отчуждение он винить не мог, ведь у Владимира Петровича давно своя семья. А дети, воспитанные и выросшие на собственных глазах, всегда будут роднее и ближе. А тут сынуля объявился, здоровый двадцативосьмилетний жлоб. Годами не показывал носа, в каких-то дальних морях пропадал — и на тебе. Припёрся, кого не ждали. Как говорится, здравствуй, папочка! Это твой сынок Мишенька! Люби кровиночку, принимай, помогай!

Какие чувства должен испытывать в подобной ситуации отец? Скорее всего, смутную вину, скрытую глухую досаду! Если называть вещи своими именами, холодно, цинично и правдиво, то выросший и возмужавший вдали от родителя Мишка давно уже был не сын своему отцу, а так… Старое фото, привет из прошлого, горькая досадная ошибка молодости.

Погружённый в безрадостные воспоминания, по-стариковски сутулясь, Мишка брёл по узкой пешеходной улочке Хайфы. По обеим её сторонам тянулся нескончаемый ряд маклерских контор по аренде квартир, маленьких продуктовых магазинчиков и открытых кафе, разбавленных парикмахерскими, и ещё Бог знает какими «индивидуальными коммерческими предприятиями».

— И на чёрта я депресняком маюсь? Что, кроме этого «психо-онанизма», больше заняться нечем? Работу надо искать, а не ерундой заниматься! — раздражённо думал Михаил, злясь на себя за никчёмное самокопание. — Так, от безделья да тоски и запить недолго. Утром должна быть работа, а вечером этот, как его? Ах да, ульпан[1], где иврит учат.

Неожиданно Михаил зацепился взглядом за родную кириллицу. «Биржа труда Саши Эмильевича» — гласила вывеска.

— Ну вот, на ловца и зверь бежит, — обрадовался Мишка. — Наверняка в этой конторе «русские» работают. Приятно, что ребята с юмором. Это же надо придумать, Саша (почти Паша) Эмильевич открыл в Хайфе «Биржу труда»!

Собравшись с духом, Михаил распахнул стеклянную дверь. За канцелярским столом, в кожаном вращающемся кресле, восседал весьма крупный молодой человек. Роста он был немалого, но объёмами ещё больше, настоящий еврейский борец сумо.

Сумоиста втиснули в белоснежную рубашку навыпуск, а поверх неё в роскошный тёмно-бордовый жилет. На макушке бритой головы каким-то чудом удерживалась крохотная, как чайное блюдце, вышитая серебром ермолка.

— Толстый и красивый, к тому же весьма импозантный парниша, — почти весело подумалось Михаилу.

Он не успел поздороваться, потому что из боковой комнаты выпорхнула ярко накрашенная девица в ультракороткой юбке. Мощно дыша духами и туманами, она ловко проскользнула между Михаилом и канцелярским столом.

—Вот Саш, как ты просил, «Азманат овдим ле «Кармель Алафиним»[2] на ноябрь, — защебетала девица что-то непонятное. — Здесь не весь список, я потом ещё допечатаю. Да, Саш, тебя Альхен на второй линии ждёт. Но это не «дахуф», не срочно. Он же, как всегда, будет аванс за новую порцию «олим хадашим» конючить.

— Они тут что, на пару с Альхеном репатриантов делят, словно порции сосисок с картофельным пюре? — промелькнула у Мишки неприятная мысль.

продолжение романа https://litnet.com/ru/vladi-gor-u73593
Опубликовано: 10/02/18, 01:11 | Просмотров: 374
Загрузка...
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Рубрики
Рассказы [988]
Миниатюры [868]
Обзоры [1308]
Статьи [362]
Эссе [172]
Критика [88]
Сказки [172]
Байки [47]
Сатира [48]
Фельетоны [13]
Юмористическая проза [276]
Мемуары [60]
Документальная проза [62]
Эпистолы [10]
Новеллы [64]
Подражания [10]
Афоризмы [28]
Фантастика [132]
Мистика [19]
Ужасы [5]
Эротическая проза [3]
Галиматья [257]
Повести [255]
Романы [44]
Пьесы [32]
Прозаические переводы [2]
Конкурсы [25]
Литературные игры [33]
Тренинги [2]
Завершенные конкурсы, игры и тренинги [1603]
Тесты [10]
Диспуты и опросы [82]
Анонсы и новости [105]
Объявления [76]
Литературные манифесты [243]
Проза без рубрики [407]
Проза пользователей [125]