«Ты можешь стать толстой,
Ты можешь пропасть»

«Нежный Вампир». Наутилус и БГ

1.

Серая темень дня, тянущаяся, длящаяся, бесконечная в своём тоскливо-безнадёжном однообразии… Мириадами манящих огней вспыхивающая ночь. Сгущаются сумерки, загораются мои глаза, вены обжигает кровь, вскипающая пузыриками возбуждения. Как-то вдруг для самой себя я начинаю носиться взад-вперёд, взмывать по стенам, втемяшиваться в потолок, шкрябаться о картинки мятежной зыбко-ветреной мглы, квадратом окна маячащей поверх заставленного снедью стола. «Эта зверюга опять сходит с ума», – я слышу знакомые голоса, но не узнаю их, иной зов звучит в моём сердце. «На, моя девочка, на», – меня подманивают куском вонючего мяса, я гляжу затравленно и презрительно, моё нутро восстаёт против пищи, недра мои ворошит Оно, сверебящее во тьме и невыразимости тоски моей, бьющейся в прорези межреберья. Оно колючим комочком затаилось в душе, растопыренными иголками вонзилось в мягкую плоть меня, меня, наблюдаемую мною же – жестковато-отстранённой, пушисто-невозмутимой – той мною, которую я не выношу, как не выносят черноту собственной тени, от которой пытаюсь спрятаться вновь и вновь, как от безжалостного фонаря, направленного в глаза… Очевидность наличия инородной себя в себе, на себе, под собой, вне себя – я вне себя от переизбытка себя. Мне срочно необходимо наружу.
«Не пускайте её, она пропадёт», – доносится визгливый голос. Я налетаю на закрытую дверь, я внюхиваюсь в щели, из которых поддувает воздух, мордой ввинчиваюсь в заветную дышащую скважину, пытаясь разодрать когтями, разомкнуть глухое железо, разгрызть жёсткую нерушимость засова. «Да, пустите её уже, она разнесёт дом», – глухим басом загрохотал кто-то. «Да вы что, она там пропадёт, сгинет…» – звонко и встревоженно отозвался некто иной.

2.

В каждой луже морщинится небо, мягкими мановениями лап я подчиняю его себе, оно бултыхается согласно моим желаниям. В каждой луже – по пленённой луне. Я повелительница лун, которые нервно вздрагивают от моих касаний, я лакаю их тягучий медовый свет, они трепещут в такт моему сердцу, разливаются по пищеводу золотистой летучей жидкостью, возносящей моё тело над землёй. Потрескавшийся асфальт вздымается буйной травой, на языке моём вкус травы той, не забыть мне никогда горько-терпкий вкус травы той. Ветер взлохмачивает крону деревьев, оживляя её хрипом страсти своей. Растрёпан мир по весне, расхристан, распахнут до наготы и всё же утешительно укромен. Всякая былинка здесь принадлежит мне, я терзаю зубами, когтями, глазами всё, что попадается на пути моём, и сама подчиняюсь мановению любой травинки, хрусту каждой букашки, случайному всполоху света, брюхом вжимаясь в спасительную влажность земли подо мной. Все мы, все мы владеем друг другом, мы абсолютно покорны друг другу, мы по-хозяйски бесчинны, мы слепо по-рабски смирны друг перед другом, взаимоврастаем друг в друга, взаимоупадаем друг перед другом ниц, чтобы слиться однажды в единстве любви или поединка. Стремглав я проношусь по кустам, оглушённая шебушением жизни в них. За мной несётся стрёкот, клёкот, ропот. Я замираю у скамейки, я обращаю весь свой нюх вовне, я ловлю признаки иного существа, несущего опасность или отраду. Мне не нужно закидывать голову ввысь, там, наверху, ничего нет. Всё, что мне нужно, разбросано по поверхности земли, осталось только увидеть искомое, распознать предназначенное мне среди множеств влекущих к себе явлений.

3.

Его острый прозрачный взгляд осколком стекла вспопрол мою душу. Я издаю предупредительное шипение в ответ на угрозу, таящуюся в глазах, ошпаривающих кипятком жара своего. Он делает шаг, ещё шаг, осторожно сокращая расстояние между нами. Его всклокоченная шерсть в свете фонаря отливает красноватой медью. Я изгибаю спину, я выпускаю когти, я предчувствую бой, в котором мне суждено проиграть.
Это происходит за разом раз – мой добровольный крах, моё сокрушительное поражение. Очевидность наличия инородного его в себе, на себе, под собой, вне себя – я уже не я от переизбытка его. Я уже бесповоротно он.
Это безумие длится часы, дни, целую вечность. Ночь сменяется днём, неизменно сползающим в ночь, распускающуюся на заре в нежно-окровавленный рассвет. Всё заканчивается вдруг. Я ощущаю конец всем своим телом, гулким и пустым, я вглядываюсь в серость дня, отливающую перламутром в лучах утреннего солнца, и стряхиваю его с себя, решительно полоснув лапой по морде. Он покорно отходит, оставив меня мне, забрав себе себя, расколов нашу случайную близость на полусферы будничного одиночества. Он долго ещё сидит рядом, устало поглядывая по сторонам. Он чего-то ждёт – равнодушно, терпеливо, бездумно, пока я счищаю языком его запах, въевшийся в мою кожу. Потом до него доносится какой-то сигнал извне, на зов которого он сигает в кусты, забыв враз о том, что между нами случилось. Успокоение – не его удел, ему не дано передышек, но отдых дарован мне, я воспользуюсь им сполна. Я доползаю до дома и падаю под крыльцо, сражённая сном, из которого меня извлекают знакомые голоса. «Ох, какая худая, грязная», – жалостливо звенит над моим ухом, я слепо тянусь на звук, утыкаясь в кусок мяса, сочной сладостью заполняющего мой рот. «Завтра же отнесём её на стерилизацию. Будет нормальная кошка – толстая и послушная, а не эта дикая тощая поб**душка», – глухой недовольный бас гремит над моей головой. Я урчу от удовольствия, вгрызаясь в еду. Всё, что я хочу – это есть и спать, я покоряюсь мягким рукам, подхватывающим меня, уносящим меня в дурманящее тепло помещения, в беспросветный уныло-сытый уют завтрашнего дня.