Часть 2
Как будто детство, память и мечты договорились встретиться под ёлкой в полночь

Предисловие

Вот и новые рассказики – с нежностью, с горчинкой, с улыбкой сквозь годы.
Главный герой – мальчик, который вырос, но не забыл, как звучит сердце.
Если первая часть была о том, как начать дышать,
то вторая будет о том, как начать верить, что:
– любовь может быть кривой, как пирог с горохом вместо вишни,
– город помнит твои шаги,
– пуговица в кармане – не случайность, а тихая договорённость с прошлым,
– быть человеком – не падение с небес, а сознательный выбор чувствовать боль, течь, любить, терять.
Здесь появляются не только «я», но и мы: мама, папа, Маша, бабушка, брат и
сестра – близнецы.
Потому что взросление – не выход из детства,
а расширение круга тех, кого ты готов держать за руку, даже если сам дрожишь.

Про зуб мудрости

Зуб вылез. Без предупреждения.
Больно. Как будто кто-то стучится изнутри:
– Эй! Я здесь! Открывай!
Я спросил врача:
– Почему его так называют – мудрости?
– Потому что он приходит, когда ты уже думал, что всё знаешь, – улыбнулся тот.
– А зуб сообщает: «А вот и нет».
Я сидел дома, жевал вату с обезболивающим, и вдруг понял:
Мудрость – не когда знаешь ответ.
Это когда терпишь боль вопроса, не кричишь, а дышишь.
И понимаешь: всё, что растёт, сначала ранит.

Теперь, когда кто-то говорит:
– Я всё знаю,
я улыбаюсь:
– Подожди. У тебя ещё зуб мудрости не вырос.

Про маму и пирог с вишнями на день рождения

На день рождения мне обещали пирог. С вишнями. Настоящими, не из банки.
Я сидел за столом, как принц. Ждал.
Мама вышла из кухни. Лицо такое, будто победила в войне.
– Готов, – говорит.
Пирог был… странный. Как будто пытался быть круглым, но сдался на полпути.
Вишни торчали, как глаза после сна.
Я сказал: «Спасибо!» И съел почти весь.
Потом спросил:
– А почему одна вишенка – зелёная?
– Это горох, – сказала мама.
– Перепутала.

Я доел. Потому что любовь – она не всегда вкусная. Но она – есть.

Про город, который дышит по ночам

Город, говорит мама, – живой.
Только дышит он не днём, а ночью. Когда все спят.
Я не верил. Пока однажды не проснулся от странного шума.
Не машины. Не ветер.
А будто… вздох.
Выглянул в окно.
Фонари мерцали, как ресницы.
Дома слегка покачивались, как после долгого дня.
А асфальт потрескивал, будто разминается.
Я спросил у мамы:
– Это город дышит?
– Да, – сказала. – Он устаёт. Как человек.
– А что он чувствует?
– Всё. Шаги детей. Слёзы стариков. Клятвы влюбленных. Даже твои мысли.

С тех пор я кладу ладонь на подоконник перед сном.
И чувствую ритм: «тук-тук… тук-тук…»
Это город бьётся.
И помнит каждого, кто по нему ходил.

Про пуговицу, которая помнила все сердца

Нашёл пуговицу. На улице. Маленькая. Чёрная. С четырьмя дырочками.
Показал маме:
– Можно оставить?
– Бери, – говорит. – Пуговицы – это глаза одежды. Они всё видят.
Я стал носить её в кармане.
Однажды, когда было очень грустно, достал, а она тёплая.
Как будто кто-то только что держал её в руке.
Потом понял: она помнит.
Каждое сердце, к которому прикасалась.
Мужчину в пальто, который прощался на перроне.
Девочку, которая плакала за углом.
Бабушку, которая гладила эту пуговицу и шептала: «Спи, внучек, спи».
Теперь, когда мне страшно или одиноко, я говорю пуговице:
– Расскажи, как любили?

И она молчит.
Но в кармане становится теплее.

Про карман, полный времени

У моего пальто есть карман. Глубокий. Как яма. Я туда кидал всё: билетики, камешки, записки, жвачку.
Однажды достаю, а там часы. Маленькие, серебряные. Не мои. Никогда не видел.
Показал папе.
– Откуда?
– А ты сам туда положил, – говорит. – В три года.
– Но я не помню!
– Вот именно, – улыбнулся. – Потому они и остались.
Я понял: некоторые вещи мы теряем не потому, что забываем. А потому, что ещё не готовы их найти.
Теперь я иногда кладу в карман что-то важное. На потом. Чтобы взрослый я сказал:
«Ах, вот где ты был».

Карман – это прошлое, которое мы носим с собой.
И будущее, которое ещё не вытащили.

Про звезду, которая решила стать человеком

Одна звезда устала светить.
– Хватит, – говорит. – Я хочу чувствовать.
– Ты сошла с ума, – говорят другие. – Мы – свет. Мы – вечность.
– А я хочу быть теплом, – отвечает она. – Не просто лучом. А тем, кого обнимают.
И упала.
Не как метеор. Тихо. Как снежинка.
Родилась девочкой. В зимнюю ночь.
Сказали: «Чудо».
А она сказала первое слово – не «мама», а «звезда».
Теперь, когда она смеётся, на небе одна звезда гаснет и засыпает.
А когда плачет, загорается новая.

Люди думают: это метeоритный дождь.
А на самом деле – это она вспоминает, кто была.
И выбирает снова:
остаться человеком…
или вернуться в небо.

Как родился брат и сестра сразу, и мы переехали

Родители сказали:
– Будет ребёнок.
Я спросил:
– Мальчик или девочка?
– И то, и другое, – сказали. – Близнецы.
Я представил: два крошечных человека. Одновременно. Как два пузырька в газировке.
Когда они родились, я подумал: теперь я не центр.
Но потом увидел, как они держатся за пальцы. Как один плачет, а другой сразу морщится. Как будто чувствуют.
А через месяц – переезд. Квартира стала тесной.
Грузчики носили вещи. Я сидел на коробке с надписью «Детство».
Бабушка сказала:
– Не бойся. Дом – это не стены. Это те, кто дышит рядом.
В новом доме мы повесили две кроватки. А на стене – большую фотографию: я, родители, и два маленьких комочка в одеялах.

Я стал старшим.
Не по возрасту.
По смыслу

Про папу и сломанный самокат

Самокат сломался на повороте. Я не упал, но он – да. Скрипнул, словно сказал: «Всё».
Папа посмотрел, покачал головой:
– Ну ты и мастер.
Я хотел сказать: «Это не я! Это кочка!» – но кочка была маленькая. А вина – большая.
Папа взял отвёртку, гаечный ключ и стал ковыряться. Потом достал из кармана шуруп, который, говорит, носил на всякий случай. Я спросил:
– А если бы его не было?
– Тогда бы мы придумали, – ответил он.
Через час самокат ехал. Не идеально – скрипел, как старик после дождя. Но ехал.

А я понял: папы – они не чинят самокаты. Они чинят мир.
Маленькими шурупами и фразами вроде «придумаем».

Про школу и неправильный ответ

Учительница спросила:
– Что такое дружба?
Я поднял руку. Хотел сказать красиво. Про верность, про то, что друг не бросит, даже если ты забыл тетрадь или съел его бутерброд.
Но сказал:
– Дружба – это когда можно чихнуть, и тебе никто не скажет: «Будь здоров».
Потому что и так понятно.
Все засмеялись. Учительница сказала:
– Нет, это не совсем правильно.
А потом Маша встала и сказала:
– А я считаю – правильно.

Теперь, когда я чихаю, она говорит: «Молчу. Это дружба».

Про ангину, домашнее мороженое и страшный сон

Я заболел. Ангина. Лежу, горло – как будто в нём живёт оса. Мама говорит:
– Ни мороженого. Ни холода. Только тепло.
А у бабушки как раз было домашнее мороженое. С ванилью и мятой. Она шепнула:
– Держи. Только - никому.
Я съел. Оса в горле «закричала». Я задремал.
И приснилось: я – мороженое. Меня положили в рожок. И несут на солнце. Я таю. Кричу: «Не надо!» – а голоса нет. Только капли.
Проснулся – весь в поту. А мама сидит и говорит:
– Ну что, мороженое?
Я кивнул.
– Таю, – говорю.

Она засмеялась. И принесла чай. С малиной. Без мороженого. Но с тем же вкусом – почти.

Про сон, который сбылся в Новый год

Мне приснилось: я стою на крыше.
Над городом.
А вокруг – тысячи фонариков.
И дедушка говорит:
– Загадай. Только вслух.
Я сказал:
– Хочу, чтобы мама больше не плакала.
– А папа чтобы знал, что я его люблю.
– И чтобы Маша сказала: «Да».
Проснулся.
Бой курантов.
Фейерверк.
А потом – тишина.
Утром мама пьёт чай. Улыбается.
Папа обнимает меня – первый раз за год.
А Маша приходит с конфетами и говорит:
– Я прочитала твоё письмо. Да.

Я понял:
Новый Год – это не праздник.
Это дыра во времени, где сны могут вылезти в реальность.
Если ты сказал их вслух.
Если верил и был готов платить цену – расти.

Про зиму, которая забыла уйти

Зима задержалась. Снег лежал до апреля. Дети радовались. Взрослые ворчали:
«Рано тает, потоп будет».
А я заметил: одна ёлка во дворе так и осталась в игрушках. Наверное, забыли снять.
Я подошёл. Шарик покачивался на ветке. Красный. С трещиной.
– Почему ты ещё здесь? – спросил я.
(Говорить с ёлками – нормально. Особенно если тебе одиннадцать. Или шестьдесят.)
Потом пришёл мальчик. Тоже смотрит.
– Это наша, – говорит. – Мы её наряжали. А потом… забыли.
Мы сняли игрушки. А ёлку – нет. Пусть стоит и знает: её помнят.

Весна пришла. Снег растаял.
А ёлка всё стояла – с одним шариком, который мы не заметили.
Как напоминание: «Некоторые праздники не заканчиваются.
Они просто переходят в режим ожидания.»

Про то, как я пытался продать свою тень

Я прочитал, что тень можно потерять. И решил: а вдруг её можно продать?
Написал объявление в подъезде:
«Продаю тень. Настоящая. От солнца. Носится хорошо. Подходит для жарких дней и страшных историй. Цена договорная».
Пришёл мальчик с пятого этажа. Спрашивает:
– А она не отвалится?
– Нет, – говорю. – Приклеена надолго.
Он дал мне три конфеты. Я встал на солнце, а тень на месте.
– Эй! – кричит. – Обман!
Я понял: тень не продаётся. Она остаётся. Даже если хочешь избавиться.

Потом пришёл старик с палочкой. Посмотрел на мою тень и говорит:
– Я бы купил. У меня своей почти нет. Совсем прозрачный стал.
Я не стал брать деньги. Просто постоял с ним на солнце. Поделился тенью.
Как зонтом в дождь.

Про веру, надежду, любовь – и внука по имени Димка

Жили-были три старушки. Не родные. Но вместе – как одна семья. Звали их: Вера, Надежда и Любовь. Да, как в книжке. Но не святые. Просто бабушки.
Они сидели на лавочке. Вязали, пили чай, обсуждали погоду и судьбу страны.
Однажды прибегает мальчик.
– Бабушки! – кричит. – Меня в школе спросили: «Кто тебя воспитывает?»
А я сказал: «Вера, Надежда и Любовь». Все засмеялись!
Бабушки переглянулись.
– Ну и правильно, – сказала Вера. – Пусть знают.
– А ты кто? – спросила Надежда.
– Я Димка со второго этажа! – говорит.
– Можно я сегодня побуду вашим внуком?

Вера улыбнулась и кивнула в знак согласия:
– Вот она – вера. Когда приходит внук по имени Димка.

Послесловие

Ты прошёл через зубную боль, тающее мороженое и сны, которые сбываются не от волшебства, а от смелости сказать вслух.
Узнал: время – не линейка, а карман, в который можно положить надежду на потом.
Понял: тень не продать, но можно поделиться ею со стариком, который почти исчез.
И, наконец, ты встретил Димку – того самого мальчика, который пришёл и сказал: «Можно я сегодня побуду вашим внуком?»
Это история не о бабушках, а о том, как принадлежность создаётся не по крови,
а по выбору.
И если дочитал, значит, где-то в тебе тоже живёт Димка.
Тот, кто готов подойти и спросить: «Можно я сегодня побуду вашим?»
А в третьей части… он приходит. И не один.

февраль 2025 - февраль 2026

картинка - инет

Эдгар Туниянц - ПРИКОСНОВЕНИЕ К РОДНОМУ
https://vk.com/audios4....РОДНОМУ