Пролог

Коридор детства был выложен зеркалами в тяжёлых рамах. Тех самых, что стояли в бабушкиной прихожей: с потемневшими краями, с лёгкой рябью в стекле, где отражение плывёт, будто под водой. Мать ушла в ту самую ночь, когда она пришла в мир. Тихо, без прощания. А он, ещё не зная, как держать новорождённую, забрал дочь из роддома в одиночестве, завернув в свою же куртку, которая чуть пахла табаком, осенним ветром, смесью боли-страха и любви.

Сначала он носил девочку на руках. Она видела в каждом зеркале только себя: круглолицую, с растрёпанными волосами, с его подбородком, касающимся макушки, как якорь. Потом они шли рядом: его шаг – ровная линия, её – пунктир из прыжков. В отражениях их силуэты то сливались в единое тело, то расходились, как маятники, не нашедшие общего ритма. А однажды она остановилась перед зеркалом, в котором он уже не стоял рядом. Только она: взрослая, с его бровями и своей улыбкой. И она прижала ладонь к холодному стеклу. За ним – не пустота. Там, в глубине, мерцало что-то живое: не призрак, а отпечаток. И чтобы услышать его, не нужно было звать. Достаточно было просто замереть.

Словарь

В пять лет он водрузил на нижнюю полку в её комнате увесистый том «Толкового словаря», пахнущий краской и старой бумагой.
– Вот твой ключ, – сказал. – От всех замков.
Она листала шуршащие страницы, водила пальцем по строчкам, словно читая по Брайлю. «Пап, а что такое эпилог?»
Он, не отрываясь от газеты, ответил: «Это когда история уже закончилась, но автору так важны герои, что он не может поставить просто точку».
В шестнадцать, готовясь к экзамену, она выронила книгу. Из стопки страниц выскользнул и полетел на пол засохший кленовый лист. На обороте – корявые буквы её детским почерком: «Лю²бовь – когда сердце бьётся в квадрате». Она рассмеялась над ошибкой. А потом воздух в комнате стал густым и тягучим: она поняла. Он нашёл эту нелепую записку. Сберёг. Включил в свой молчаливый лексикон как самое точное из всех возможных определений.

Градусник

В двенадцать лет мир раскололся на «до» и «после» родительского собрания. В машине царило гулкое, осязаемое молчание. Отец смотрел на дорогу, она – в боковое окно, стирая ладонью узоры конденсата.
Дома он не ругал. Поднялся на цыпочках, достал с антресолей длинный стеклянный градусник в бархатном футляре, встряхнул. Ртуть дрогнула и скользнула вниз.
– Дай руку.
Она испуганно протянула ладонь. Он нежно провёл холодным кончиком по её линии жизни – от запястья к буграм пальцев.
– Видишь, – сказал он, и голос его был тих и ровен, – это всего лишь ртуть. Она показывает температуру, но не диагноз. Твоя двойка – просто градусник. Он показал, что тебе жарко от стыда или холодно от страха. Лечить надо не цифру, а причину.
И повёл её на кухню учить забытые дроби, будто осторожно нанизывал рассыпавшиеся бусины ожерелья – одна к одной, не спеша.

Фокус

На её свадьбе он был самым спокойным и чуть отстранённым, будто наблюдал за спектаклем, финал которого знал наизусть. Её муж – высокий, с тёплыми ладонями – стоял у края зала и смотрел на неё так, будто только что открыл для себя самый ценный секрет вселенной. Отец кивнул ему почти незаметно: не передача права, а признание: ты тоже станешь тем, кто учится отпускать.
А когда смолкла музыка и начались танцы, отец подошёл и попросил монетку.
– Пап, не надо, – смущённо засмеялась она, чувствуя на себе взгляды гостей.
Но он настойчиво протянул открытую ладонь. Она покорно достала из сумочки блестящий пятак.
Отец зажал монету в правом кулаке, левой рукой сделал вид, что забирает её, подул на левый кулак и раскрыл пустую ладонь. Потом взял её руку, перевернул ладонью вверх. Холодный металл с тихим звоном упал в её ложбинку жизни.
– Вот и всё, – сказал он так тихо, что слова едва долетели сквозь шум зала. – Кажется, будто я тебя отпустил. Но ты всегда будешь чувствовать эту прохладу в своей ладони. Всегда.
И растворился среди гостей, оставив её стоять с монеткой, которая вмиг стала тяжёлой, как целый мир, который он ей когда-то подарил.

Эпилог

Проходят годы. Она моет посуду, а муж читает газету за столом. Его присутствие тихое, как дыхание дома. Она вдруг ловит себя на том, что напевает отцовский мотив: тот самый, что он насвистывал, чиня кран. Замирает с мокрой тарелкой в руках. На кухонном окне – конденсат. Проводит пальцем по стеклу и рисует маленький квадратик над буквой «ю»: лю²бовь.
Потом берёт старый словарь – переплёт потёртый, страницы пахнут пылью и клёном. Между «эпитетом» и «эпихореей» лежит монетка, завёрнутая в бумажку с его твёрдым почерком: «на счастье». Кладёт её в карман. Холодок у бедра – постоянное напоминание.
А ночью, укладывая собственного ребёнка, берёт градусник. Муж сидит на краю кровати, гладит девочку по волосам. Она проводит стеклянным кончиком по тёплой ладошке ребёнка. Девочка щекочется и хихикает. Муж улыбается – той улыбкой, что знает: он вошёл в историю, которая началась задолго до него.
Отражения давно перестали нуждаться в стекле. Они живут в жестах: в том, как она держит книгу, молчит перед ответом, ловит монетку ладонью, не глядя. Человек остаётся в другом человеке не воспоминанием, а языком. Не голосом, а ритмом. Не уроком, а отпечатком.

И в этом – его тихая, непоколебимая правда.

Расставания нет.

февраль 2024 и февраль 2026

https://vk.com/audios449414146?q=туниянц%20боль%20души

картинка - инет