Март того года обманул всех. Еще утром солнце драило жестяное небо, сосульки плакали навзрыд, и дорога до деревни, по слухам, уже «чернела». Деданька, осунувшийся после болезни, сидел у окна и смотрел в ту сторону, где за горизонтом пряталась баба Фенюшка.

Тридцать писем за месяц – это хорошо. Тридцать раз «скучаю» на тонкой бумаге. Она отвечала. Её письма пахли деревней, печью и ещё чем-то неуловимым, родным. Но руки по ней, по бабе Фенюшке, болели сильнее, чем всё остальное.

– Поехали, – сказал он отцу твёрдо. – Проведаем. И назад.

Отец покосился на небо, но спорить не стал. Завел двадцать первую «Волгу». Укутал деданьку в тулуп. И они тронулись. В городской черте ещё было терпимо. Но когда выехали за город, небо вдруг набрякло, отяжелело и рухнуло вниз сплошной белой стеной. Снег пошел не хлопьями, а густой крупой. Она мгновенно съела и дорогу, и горизонт.

У поля, которое расстилалось перед деревней как белое море, «Волга» жалобно взвыла, дёрнулась и увязла по ступицы.
– Батя, не пробиться, – отец вытер вспотевшее лицо. – Слепой замес. Давай вернёмся, пока не задубели? Через недельку, как осядет…

Деданька молчал долго. Смотрел туда, где за этой белой круговертью, всего в двух километрах, горел свет в окошке его Фенюшки. Топила, поди, печку. Волновалась.
– Нет, – сказал он негромко. – Я дойду.

Отец ахнул, заспорил, схватил за рукав. Но деданька уже выпростал ноги из машины, запахнул полы тулупа, нахлобучил шапку и, опираясь на палку, шагнул в белую мглу. Он шёл первым, протаптывая след в глубоких сугробах. Отец – за ним. Снег хрустел под ногами, как те самые письма, которые они писали друг другу.

Отец рассказывал потом: он шёл и думал, что это безумие. Что его больной отец, который и по комнате-то ходил с трудом, месит это поле. А дед молчал. Просто ставил ногу за ногой и думал о том, как сейчас откроет дверь, а она обернётся от печки. И больше ничего не надо. Вокруг выл и кружил снег, видимость была нулевая, но деданька не сбился. Любовь вела его крепче любого компаса.

Когда они дошли до избы, бабушка стояла на крыльце. Она будто ждала: платок на голове, руки в переднике. Не удивилась. Просто сказала тихо:
– Знала, что придёшь.

Не спрашивала, как он решился, как прошёл через пургу. Просто шагнула к нему. И они замерли в обнимку посреди белого двора, пока отец, смахивая с ресниц снег, пошёл искать тракториста.

Два дня они провели вместе. Говорили мало. Сидели у окна, смотрели, как тракторист с отцом вытаскивает «Волгу» из снега. А потом деданьке надо было ехать обратно – лечение не ждало.

Двадцать первого апреля деданьки не стало.

А бабушка потом говорила, что в тот раз он пришёл не через поле.
Он прошёл сквозь что-то другое… Сквозь время, сквозь болезнь, сквозь саму смерть, которая уже тянула его за рукав.
Пришёл попрощаться.
Просто не сказал этого вслух.

И это было их последнее поле – и последняя весна.

2015г. и февраль 2026

На фото - папа Лев Дмитриевич и его родители: деданька Дмитрий Филиппович и бабушка Федосья Алексеевна