​

Сказал однажды мне мой старый мудрый дед.
Он к Богу – много лет ушёл в обитель:
«Никто тебе не друг.
Никто тебе не враг.
Но каждый человек –
тебе учитель…»
12.04.2011

​
​
Пролог. Стук колёс

Когда мне говорят, что мёртвые не возвращаются, я обычно молчу.

​Спорить с людьми, которые не слышали ночного стука колёс, – дело бесполезное. Они не знают, что смерть – это не точка, а многоточие. Оно ставится в конце биографии, но не в конце связи.

​Они возвращаются. Не в простынях и с косой, а в полосе света от ночного вагонного фонаря, когда в ней вдруг проявляется профиль. В запахе пирогов, которые кто-то достаёт на соседней полке. В густом, басовитом тембре голоса, который однажды говорит тебе: «Не бойся. Душа ищет покоя, а не тюрьмы».

​Но это всё лирика. Которая пришла позже. А тогда была явь.
Холодная. Требовательная. Безжалостная.
​
Часть первая. Носки для дороги без возврата
​
Дед уходил тихо.

​Мама, врач, понимала это раньше всех. Видимо, поэтому и отправила меня в тот дальний магазин. Будто знала: последний подарок должен быть в дорогу. Носки. И что-то из еды.

​Я пошла. И очень старалась выбрать. Щупала шерсть, смотрела размер. Ирония, которая открылась много позже: я покупала тепло для ног, которым уже никогда не ступить по земле.

​Вернулась – в прихожей было пусто. И очень тихо. Мама сказала коротко:
– Ушёл. Тихо и спокойно. В комнату пока не заходи.

​А дальше – провал.

​Три часа из моей жизни кто-то аккуратно вырезал ножницами. Где я ходила по городу, в каком дворе сидела, дышала ли вообще – ноль. Чёрная дыра. Очнулась уже ночью на кухне у подруги. Меня поили чаем, и чай этот был солёным – от слёз, которые наконец прорвались сквозь плотину шока. Я заснула на два часа. А потом меня, как маленькую, завернули в платок и отвели домой.

​А внутри, под черепом, стучала одна и та же абсурдная фраза:
«Если бы я не купила эти чёртовы носки, он бы не ушёл».

​Потом был гроб. Дед лежал чужой. Без своей вечной, чуть хитрой, почти всежизненной полуулыбки. Просто спокойный. Как чужая статуя. И с этим «чужим» мне предстояло как-то жить.

​Потом был оркестр.
Боже мой, этот похоронный марш! Звук, который не просто оглушает – он выворачивает душу наизнанку, как пустой карман, и вытряхивает из неё всё тепло. Когда я слышала его издалека, меня парализовывало. Появился страх покойников. Иррациональный. Липкий. Неотвязный.

​А ещё я начала охотиться за призраками. Не за настоящими – за живыми людьми, похожими на деданьку со спины. Я могла бежать за ними через перекрёстки, чтобы заглянуть в лицо и снова убедиться: нет, не он. И каждый раз это было маленькое убийство надежды.

​Я не верила, что он ушёл навсегда. Где-то внутри жила мысль-вера: деданька не мог просто исчезнуть.

Часть вторая. Ночной исповедник
​
Спасение пришло там, где я его не ждала.

​Мы ехали на юг. Поезд. Плацкарт. Ночь.

​Вагон спит, дышит в такт колёсам. Я сижу у окна с чаем в тяжёлом металлическом подстаканнике. Люблю это состояние – когда ты одна, а мимо несутся огни, сливаясь в золотые реки. Поезд качает тебя, как большая тёплая ладонь качает песчинку. Внутри происходят особенные процессы: лишнее отваливается, важное всплывает. Можно многое обдумать, переосмыслить, отпустить. И позволить всему ненужному улететь вместе со встречным ветром в прошлое.

​На каком-то полустанке вошёл Он.

​Высокий, с длинной бородой и котомкой за спиной. Глаза глубокие, из-под седых бровей смотрят внимательно. И будто знают про тебя что-то, чего ты сама ещё не знаешь. Место у него было боковое. Достал пироги, сходил за чаем. А потом поманил рукой: иди, мол, посидим.

​И я пошла. Потому что в полуулыбке его было что-то родное. Дедушкино. Будто время сложилось обратно.

​Я говорила. Про носки. Про то, что чувствую себя предательницей. Про страх перед покойниками, который поселился во мне после того гроба. Про то, как бегаю за чужими спинами. Про то, что ищу его до сих пор.

​Голос у него был густой, мягкий, как тёплый мёд. Слушал, не перебивая. В какой-то момент он взял мою руку в свою. Ладонь большая, сухая и удивительно горячая. От этого прикосновения пошло такое спокойствие, будто меня в одеяло закутали.

​– А я священник, – сказал он наконец. – К одному умирающему еду. Исповедовать.

​Помолчал. Поезд стучал, отсчитывая километры до моря.

​– Знаешь, – а говорил он точь-в-точь как дед, с той же манерой, чуть нараспев, – когда душа отделяется от тела, она теряется. Мало кто сейчас готов к этому переходу. Мечется она первое время. Летает по местам, где при жизни было хорошо. И к телу возвращается. Покойники – это ведь от слова «покой», – сказал он и улыбнулся. – Душа ищет покоя. А есть люди чувствительные – ты, видно, такая – они эту тревогу душой чуют. Холодок, мурашки, страх ни с того ни с сего.

​– Да, – выдохнула я. – Именно так.
– Так ты не пугайся. Ты помолись. За упокой души новопреставленного. Душе той легче станет, и тебе спокойнее. Просто скажи: «Господи, упокой душу раба Твоего новопреставленного, имя его Ты Сам знаешь, и спаси и сохрани мя, грешную».
– И всё? – удивилась я.
– И всё, милая. Господь умнее нас. Он знает, о ком речь.

​Мы проговорили почти до утра. О мире. О добре и зле. О том, что любовь – это единственная вещь, которая сильнее любой тревоги. Он напоминал мне деда. До дрожи. До щемления. До того самого пшеничного поля, по которому мы когда-то гуляли, и его слов: «Природа, колосья, ветерок – они очищают». Те же слова. Та же тишина. Тот же ветер, задувающий в открытое окно вагона.

​Под утро третьего дня он сошёл на маленькой станции. Просто вышел в рассвет, поправил котомку – и всё. А немного погодя мы приехали на море.

​После встречи с ним меня оставили страхи. Будто он забрал их с собой.

Эпилог. Пылинка
​
С тех пор я часто езжу в поездах.

​Для меня это лучшая медитация. Смотрю на огни, что сливаются в линии, на встречные составы, на лица людей на полустанках. Останавливаюсь мысленно вместе с поездом, наблюдаю за жизнью как за танцем.

​Я поняла одну простую вещь.

​Души ушедших не живут в страхе и не лежат в гробах. Они живут в полуулыбке случайного попутчика. В тепле его ладони. В стуке колёс, который становится для тебя убаюкивающим ритмом вселенной.

​И ещё – во мне. Дед жив во мне.

​Сейчас, когда я пишу эти строки, в горле встаёт ком. Поднимаются слёзы. Но это уже не тот чёрный, выворачивающий ком горечи, что был тогда. Это светлый ком благодарности. За то, что он был. За то, что вовремя прислал мне того священника в поезде.

​Мы все – всего лишь пылинки в огромном океане жизни.

​Но даже пылинка, если на неё падает свет, становится звездой.
И я знаю: сейчас я не одна. Я еду в ладони, которая больше, чем весь этот мир.
И эта ладонь качает меня сквозь ночь и время.

​Сквозь смерть.
Сквозь жизнь.
Сквозь стук колёс, который не смолкает никогда.
​
​2011 и февраль 2026
​
​На фото: я и деданька
​
​Эдгар Туниянц - Наедине с собой