Литсеть ЛитСеть
• Поэзия • Проза • Критика • Конкурсы • Игры • Общение
Главное меню
Поиск
Случайные данные
Вход
и коей мерой меряете. Часть 3. Ирка. Глава 1 Браслет
Повести
Автор: Анири
Часть 3. Ирка. Глава 1. Браслет

Уже третий час мы лежали на диване, стоящем прямо у окна и грызли семечки. Старенький ободранный диван на кухне был всегда разложен и упирался в стенку, ту что под подоконником. Мы навалили на него все подушки и одеяла, которые нашли в доме, практически выровняв наше лежбище с уровнем окна. Такая конструкция позволяла нам, перевернувшись на пузо, беспрепятственно смотреть вниз, свесив головы. Что мы и делали - глазели во двор и плевались, стараясь попасть в длинного, хлыщеватого Мишку. Этот гад уже полчаса тер подошвами старых бот наши свеженарисованные классики.

- Во, какашка, - Оксанка, высунулась почти по пояс, нажевала полный рот семечек - вместе с шелухой и вытянула губы трубочкой, став похожей на гусенка. С чмокающим звуком она мастерски выпустила черно-белую рябую струю.
Я высунулась тоже, и, судя по тому, что Мишка задрал голову, офигело рассматривая небеса, снаряд достиг цели.
Мы быстро спрятались от греха. Я перевернулась на спину, и, рассматривая потрескавшийся потолок, лениво протянула:

- А завтра списать ему дашь. Вроде как не при чем…

Несмотря на то, что Оксанка была младше на три года и мы учились в разных школах, я была в курсе всех ее дел. Да и вообще, мне всегда казалось, что подруга наоборот - старше меня, лет на пять

Оксанка соскочила с дивана, взяла пустую миску, в которой осталась лишь парочка одиноких семечек и снова наполнила ее с верхом из почти опустевшей чугунной сковороды, размером с половину стола. Семечки Оксанкиному папе мешками присылали с Украины, и вкуснее этих, толстеньких, черных, с тонкой скорлупкой, которая аж лопалась от жемчужных, румяных от жарки бочков, я не пробовала.

Она поставила миску и ахнулась спиной на диван, рядом.

- Ну и дам. Падууумаешь. А классики пусть не стирает, мы вчера полчаса пыхтели с тобой. Я пачку мелков извела, мне папаня их на месяц выдал. Слушай, - она повернулась ко мне, разом забыв про Мишку, - Я у тебя битку видала. С цветком. Ой еее. Обменяй. А? На браслетик.

Она покрутила перед моим носом пухлым запястьем, на котором блестел гранеными вставками обалденный, тоненький, но самый настоящий, из красного металла, браслетик. Это чудо Оксанке привезли из отцовского села, в память о прабабке, с которой она была " як писана" и я его вожделела. Вожделела страстно, смутно и затаенно, понимая, что не судьба. И тут...

Я хитро помолчала, выдерживая паузу. Мама всегда говорила - " Торопиться с решениями глупо. Решение должно вызреть, сначала подняться, как тесто на пирожки, а потом стать упругим, единственным и готовым. Поспешишь, пирожки сядут".

- Обедать ко мне? Вон у тебя и жрать нечего. А у нас пупочки с гречей.

Оксанка облизнула губы розовым язычком, как котенок, но устояла

- Ирк. Ну чего? С биткой? Я тебе еще зеркальце дам, то кругленькое.

- Ну, зеркальце твое старое себе оставь, а вот браслетик...

Я пошла в прихожую и, покопавшись в кармане старенького плаща, достала битку. Что говорить - это была уж неделю как - моя гордость. Битка была бесценной.

Маме привезли крем откуда-то из за дальних границ, он был упакован не в стеклянную, как все крема на её столике, а в плоскую жестяную баночку. Как банки папиных мазей для обуви. Но та баночка была... не описать никакими словами. По нежному голубому фону плыли белые облака, превращались в завитушки, а те, в свою очередь, становились ромашками. Мама крем берегла и прятала его в тумбочку, видимо помня, как я года три назад, вылила ее духи из крошечной бутылочки в засохший фломастер.

Что она так расстроилась, я тогда не понимала, фломастер тоже был заграничный и не менее ценный, чем её сладковатая вонючка, похожая на мочу.

Мама вообще имела нехорошую привычку прятать от меня свои ценности. Конечно, её можно оправдать, так как я не отличалась особой бережливостью. И что-то испортить - мне было раз плюнуть. Вспомнить только разрисованную прямо по лаку накаленной толстой иглой изящную шкатулку, сделанную лично для мамы известным художником по росписи. Ну да...мне было четыре... и меня научили во дворе рисовать фашистские кресты. Мне было так интересно воплотить новые знания и, решив ими порадовать маму, я тщательно вывела на глянцевой лаковой поверхности штучек десять скрещенных "Г"…

Мы отвлеклись.

Я знала, где лежит крем, от меня вообще трудно было что-нибудь спрятать, и каждый день, когда мамы не было, я тихонько открывала ящичек её туалетного столика и доставала банку. Плотоядно погладив синие бока, я тихонько открывала ее, нюхала, и чуточку набирала на палец. Потом размазывала крем потщательнее и неслась в ванну мыть руки.

«Если каждый день по чуть-чуть, то это незаметно», - думала я, - «Но чертов крем кончится быстрее, банка освободится, а дальше - дело техники».

Что-то, а вот техника у меня была. Технически я действовала четко, точно, методика была проверенной и через папу. Папа отказать мне не мог и бледная грусть на челе, задумчивое жевание бутерброда без аппетита и остановившийся взгляд делали чудеса.
Правда банка, это был не тот случай, пустую банку мама должна была отдать и так. Что и случилось.

С сожалением вымазав остаточки, мама вздохнула, тщательно протерла банку салфеткой и сунула мне, что-то ворчнув про проклятых капиталистов, пожалевших дурацкой мазилки.

Папа набил мою драгоценность песочком и тщательно запаял края. С тех пор, в классиковом мире я прослыла королевой. С видом павы я дожидалась своей очереди и небрежно швыряла битку, стараясь попасть точно на "крылечко" - ровно под цифру "один". Публика была покорена и девочки не могли глаз оторвать от моей драгоценности. Это был постоянный фурор.

- На! Давай браслет. Зеркало можешь оставить. Пошли.

Браслет играл на моем запястье всеми цветами радуги, Оксанка положила битку рядом с обеденной тарелкой. Мы были счастливы.

- Оксан, что папа? Сегодня ночью опять не приходил? - мама внимательно вглядывалась в подружкино лицо, потом подошла и пальцем потерла грязную полоску на ее толстенькой, белой шее.

- У него работа.

Оксанка шмыгнула носом, кусанула здоровый кусок от мягкой горбушки и незаметно прижалась, скорее подалась назад так, чтобы мамина рука подольше задержалась. Мама чуть погладила ее по голове, поправила хвостик, и, взяв уже пустую тарелку, из которой Оксанка вымакивала хлебом последние капли подливки, положила еще, побольше, чем в первый раз.

- Ты сегодня к нам ночевать давай. У нас банный день, я тебе голову помогу помыть, почитаем вслух.

Оксанка радостно закивала, хитрый черный глаз стрельнул в сторону толстого куска колбасы, лежавшего на самом краешке тарелки, она ловко подцепила его вилкой и сунула в рот.

Меня ревниво кольнуло где-то под ложечкой, я тоже протянула маме тарелку, хотя чувствовала, что еще ложка - и мне может сплохеть. Мама взяла тарелку, шутливо щелкнула меня по затылку и засмеялась.

- Обойдешься. Вон попа толстая. Давай, чай заваривай. Обжора.

С одной стороны, это было здорово, что Оксанка явится ночевать. Я обожала такие вечера, когда надувшись чаю до хлюпов в горле, да еще с хлебушком, который жарила мама, обмакнув перед жаркой в смесь с красивым названием "лезьон", выбрав из вазочки до дна зеленовато-розовое крыжовниковое варенье, мы, намытые и душистые, наконец усаживались почитать. Вернее, послушать, завернувшись в пушистые пуховые платки и забравшись с ногами в пухлые кресла, как читала мама. А читала мама обалденно. Я сразу уносилась в придуманный мир, и выныривать оттуда мне не хотелось дико. Это было чудо, мама тогда казалась мне феей, воздушной, нереальной, недоступной. Правда, толстенькой и смешливой.

Оксанка, зараза, засыпала, где-то в середине нашего чтения, и тогда мама книжку захлопывала и звала отца. Осторожно, стараясь не разбудить, они переносили девочку в мою комнату и укладывали на разложенное кресло, подоткнув со всех сторон одеяло. Мама гасила торшер, но меня не торопила и мы еще долго сидели с родителями в зале под шепот и бормотанье телевизора.

С другой стороны - я жутко ревновала. Мама очень жалела Оксанку, особенно после того, как тетя Вера развелась с ее папой и "поделила квартиру вместе с детьми". Мама относилась к Оксанке явно лучше, чем ко мне, отдавала ей мои вещи, мыла ей голову (а меня заставляла делать это самой), помогала ей решать дурацкие легкие задачки, причем я часами корпела самостоятельно над длинными, как змеи и тоскливыми уравнениями.

…" Поделила квартиру вместе с детьми", - так говорила баб Аня дробненьким шепотком маме на кухне, но я слышала.

Процесс деления квартиры вместе с детьми мне представлялся четко и однозначно. Это было, как торт, на котором сидели две фигурки - мальчик и девочка. Тетя Вера взяла большой ножик и размахала торт пополам, утащив свою половинку с мальчиком - Андрюшкой, толстым, крикливым карапузом с вечно торчавшим из под рубахи пупком и сине-коричневыми драными коленками.

После этого Оксанка с папой оказались в маленькой квартирке в нашем же доме, только этажом выше. Оксанка поселилась на кухне за занавеской, которая скрывала от посторонних глаз старый проваленный диван, папа жил в прокуренной комнате, в которой почти никогда не включался свет.

При дележке тетя Вера оставила еще тараканов. Эти твари жили с Оксанкой и её папой полноправными членами семьи, и о них можно было писать отдельную книгу.

Мама мне разрешала ночевать у Оксанки, особенно когда у ее папы была очередная "работа", но я ни разу не смогла. Сходить в ванную ночью, а туалет у них был совмещенный, было выше моих сил, потому что раз, задержавшись у Оксанки допоздна, я включив свет, увидела темный копошащийся слой на дне ванны. На мой отчаянный вой примчалась Оксанка и огромным отцовским ботинком, издавая победные крики апачей давила их, превращая в месиво.
Мне потом долго было плохо, больше ночевать я не оставалась.



- Ир, браслет верни.

Мама смотрела на экран и не поворачивала голову, но каким-то шестым чувством я чуяла - она очень сердится.

- Ты же знала, он ей в память, это почти амулет. Ты знаешь что такое амулет?

Я не знала и знать не хотела. У меня так защипало в глазах и носу, что еще чуть – я бы позорно разрыдалась прямо тут, при них. Мысль о потере браслета была нестерпимой, а если еще вспомнить о его цене…

- Она сама…., - я заревела, и, чувствуя себя полной дурой, выскочила в коридор.

Мама вышла следом, обняла, прижала к теплому, мягкому шелковому животу, пахнущему мимозой.

- Ты сама все понимаешь, девочка. Отдай. Ты потом поймешь.


Тихонько прокравшись в свою комнату, я включила ночник. Долго смотрела на браслет, который переливался лучиками-гранями в неверном электрическом свете, потом стащила с руки и положила на Оксанкину подушку.
Опубликовано: 13/04/17, 10:25 | Просмотров: 497
Загрузка...
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Рубрики
Рассказы [996]
Миниатюры [889]
Обзоры [1317]
Статьи [377]
Эссе [175]
Критика [88]
Сказки [177]
Байки [47]
Сатира [45]
Фельетоны [13]
Юмористическая проза [276]
Мемуары [66]
Документальная проза [66]
Эпистолы [19]
Новеллы [70]
Подражания [10]
Афоризмы [28]
Фантастика [131]
Мистика [17]
Ужасы [5]
Эротическая проза [3]
Галиматья [257]
Повести [255]
Романы [44]
Пьесы [33]
Прозаические переводы [2]
Конкурсы [25]
Литературные игры [33]
Тренинги [2]
Завершенные конкурсы, игры и тренинги [1639]
Тесты [11]
Диспуты и опросы [84]
Анонсы и новости [106]
Объявления [79]
Литературные манифесты [244]
Проза без рубрики [407]
Проза пользователей [119]