Дур-Дар
​В кишлаке Дур-Дар жизнь для ослицы Джамили и кота Мурхона была полна экзистенциальной тоски. Название места как бы намекало, что всё стоящее происходит где-то «далеко-далеко», а здесь время не шло — оно просто висело в воздухе вместе с пылью и запахом сухого навоза.

​Хозяин Абдулла, человек приземлённый, как саманный кирпич, ежедневно критиковал их таланты. Джамилю он ругал за то, что она застывала перед закатом, словно дервиш в созерцании вечности (он называл это «ослиным упрямством»). Мурхона же он третировал за «излишнюю изнеженность»: кот отказывался пить молоко, если на нём не было пенки нужной температуры, и пытался приучить местных мышей соблюдать очередь к миске, вместо того чтобы их ловить.

​В один вечер, когда дурман от перегретых трав и запах забродившего тутовника окончательно лишили их терпения, друзья решили: «Хватит!». Джамиля объявила, что в душе она — тонконогий джейран, созданный для грациозного бега по барханам, а Мурхон, брезгливо стряхнув с лапы соринку, приклеил к ушам колючки якорца, вообразив себя свирепой туркестанской рысью. Под покровом ночи они дезертировали из Дур-Дара в сторону тенистых тугайных зарослей у подножия хребта.

​Поначалу их путь казался им славным странствием, но чем дальше затихал лай деревенских собак и чем гуще становился колючий кустарник, тем тяжелее становились копыта Джамили и тем сильнее дрожали накладные рысьи уши Мурхона. Когда же луна спряталась за острый пик, а ветки дикого урюка превратились в когтистые лапы, лесные джунгли встретили беглецов не прохладным щербетом, а суровым оскалом.

На тропе возникли медведь Батыр-ака и волк Низам. Оглядев упитанные бока Джамили, Низам деловито облизнулся:
​— Эй, Батыр-ака, смотри — живой плов на четырёх копытах сам к нам в гости поднялся!
— Хороший плов будет, — прогудел медведь, а затем перевёл взгляд на Мурхона и нахмурился.
— А это что за пушистая чучвара с колючками на ушах? Впервые вижу, чтобы еда сама себе грозные кисточки приклеивала, надеясь напугать повара.

— Да какая это еда, Батыр-ака? — хохотнул Низам. — Это он рысь из себя строит! Но если это рысь, то я — соловей из Самарканда. Настоящая рысь сейчас в скалах архара караулит, а этот «хищник», видать, с мягкого курпача сбежал. На один зубок закуска, зато на парном каймаке взращённый.

​Наблюдавший за этим Кеклик-ака, местный суетливый пройдоха, затараторил:
— Э-э, почтенные, маскируйтесь! Джамиля, ты — прибрежный валун! Замри в тени маджнун-тала!
Мурхон, ты — тень камышового кота! Прыгай на ветку джиды!
​Мурхон, прищурившись, сделал грациозный замах хвостом и спружинил всеми четырьмя лапами, но вместо высокого полёта зацепился пузом за сучок и повис, беспомощно перебирая лапами в воздухе, как меховой курдюк.

— Машаллах! — хохотнул Батыр-ака. — Низам, смотри, еда сама на шампур нанизывается! Даже готовить не надо.

​Затем за дело взялась выдра Кундуз, хозяйка речного затона. Она велела Джамиле нырять, дыша через полый стебель камыша. Ослица покорно погрузилась в воду, но малёк маринки, заплывший в трубку, вызвал такой оглушительный чих, что Мурхон, который в этот момент пытался «слиться с тенями», от испуга совершил вертикальный взлет на полтора метра. Он приземлился прямо в густые заросли верблюжьей колючки.

Пока кот пытался извлечь иглу из самого нежного места своей аристократической натуры, полевая мышь подошла к нему, критически осмотрела его «рысьи» уши и, поняв, что опасности нет, начала беспардонно вычесывать из его хвоста застрявшие там семена ковыля для своих зимних запасов.

​Назревающий пир прервала Мудрая Сова Биби-Софа:
— Послушайте слова той, что видела еще первых эмиров... Чтобы стать диким зверем, недостаточно просто перестать отзываться на «кыс-кыс». У волка сердце — из гранита, а у медведя когти — из булатной стали. В тугаях нет чайханы, а статус «свободного существа» здесь означает лишь то, что подавать на стол будут именно тебя.

​Она строго посмотрела на друзей:
— Мурхон, мой дорогой, дикая рысь — это не колючка на ухе, а умение проглотить ежа, не попросив при этом пиалу молока для пищеварения. А ты, Джамиля, помни: джейран — это не тот, у кого большие уши, а тот, чьи ноги бегают быстрее, чем волчьи мысли. Вы сейчас выглядите как холодная самса, которую забыли на прилавке. Воля без зубов — это просто приглашение к трапезе.

​Когда Джамиля поняла, что советы кеклика не спасают от зубов Низама, она использовала свое истинное оружие. Она набрала в легкие воздух и выдала такое сверхмощное «И-А-А-А-А!», что у Батыр-аки заложило уши.
— Это она Абдуллу зовет! — крикнула Сова. — А у него ружье, заряженное боевыми патронами, и характер, закаленный в спорах на базаре!

​Хищники мгновенно растворились в зарослях. Джамиля и Мурхон припустили к кишлаку так, будто за ними гнались все шайтаны пустыни.
​У ворот Дур-Дара Мурхон, прихрамывая и выплевывая колючки, проворчал:
— Знаешь, Джамиля, дикая природа — это сильно переоцененное место. Тут катастрофически низкий уровень сервиса, под лапами вечно сыро и совершенно невоспитанные мыши.

— Согласна, — кивнула ослица. — Быть изящным джейраном утомительно для копыт.
— Истинная свобода, — подытожил кот, — это когда ты можешь позволить себе презирать Абдуллу, лежа на его теплом сандале. Там я — вершина эволюции. А здесь я — просто неудавшаяся закуска. Мудрость — это умение вовремя вернуться в Дур-Дар, туда, где тебя считают хозяином дома, даже если ты всего лишь кот.

​Они тихо проскользнули в хлев. Когда утром Абдулла пришёл их кормить, он очень удивился: кот впервые поймал настоящую мышь и положил её к ногам хозяина, а Джамиля сама подставила спину под седло, глядя на мир с таким глубоким пониманием жизни, какое доступно только очень сытым и очень домашним философам.