Январь 1912 года выдался в Москве снежным. Город, словно купец, закутавшийся в богатую белую доху, важно выставлял напоказ свои заснеженные фасады. Но этот чинный покой был лишь обрамлением для живого многоголосия Тверской. На её мостовых вовсю кипела жизнь: звон колокольчиков на конках перекликался с бодрым хрустом санных полозьев, а в колючем воздухе таяли азартные выкрики газетчиков. В золотистом свете фонарей медленно кружились хлопья снега, и сквозь их вязь сияли витрины «Мюра и Мерилиза», завлекая прохожих парижскими шелками. Москва жила своей привычной суетой, ещё не чуя тени грядущих перемен.

​Детство сестёр, Дуни и Пелагеи, прошло в большом доме в одном из тихих переулков под присмотром отца занимавшего высокий пост обер-шталмейстера, человека строгого и сурового. Матушка их померла рано, оставив лишь смутный аромат духов в пустой спальне. Отец воспитывал дочерей в незыблемых правилах, требуя безупречных манер и смирения, но суровость его разбивалась о доброту старой нянюшки. Та втайне от барина баловала девочек засахаренными орехами и позволяла им часами играть в саду, оберегая их хрупкий мир от отцовского гнева.

​Дуня росла тихой и ранимой, словно фарфоровая статуэтка. Пелагея же была её полной противоположностью: шумная, волевая, она всегда добивалась своего. К 1912 году обе уже сменили девичьи фамилии. Дуня вышла за офицера из древнего княжеского рода, а Пелагея наперекор всему — «по любви» за Ивана Фёдоровича, владельца известной на всю Москву скорняжной фабрики.

​В этот вечер сёстры встретились в уютной кофейне. За окном валил снег, а в зале пахло горьким шоколадом и ванилью. Пелагея решительно отставила чашку и поправила соболью оторочку своего жакета — гордость фабрики её мужа.

​— Послушай, Дуня, — начала она, пристально вглядываясь в лицо сестры, — ты слишком бледна в последнее время. Снова кутаешься в свои книги и думы? Неужели твой князь совсем забросил тебя ради полковых дел?

​Дуня вздрогнула и принялась медленно размешивать сахар в стакане.

​— Что ты, Поля... — тихо отозвалась она. — Владимир очень внимателен. Просто в полку сейчас неспокойно. Да и Москва эта... Мне всё кажется, что за этим затишьем что-то кроется. Будто мы все чего-то ждём.

​Пелагея лишь фыркнула:
— Глупости. Иван Фёдорович говорит, что сейчас золотое время. На фабрике заказов столько, что до лета не перешить. Мех нынче в такой цене, какой и при прадедах не видели. Сама императрица, говорят, изволила хвалить наши муфты.

​— Ты всегда умела радоваться земному, Поля, — Дуня слабо улыбнулась. — А мне всё нянюшка вспоминается. Как она шептала нам сказки, когда папенька серчал... Хочется снова в ту детскую, чтобы никто не спрашивал о визитах и балах.

(продолжение следует)