Пелагея хотела что-то возразить, но её внимание отвлекло движение за окном. Сквозь заиндевевшее стекло было видно, как к дверям кофейни, распугивая извозчиков, важно подкатил новенький, сияющий лаком «Руссо-Балт». Его тёмные крылья блестели в свете фонарей, а из выхлопной трубы вырывались густые клубы сизого пара.

​— А вот и Иван Фёдорович! — Пелагея довольно улыбнулась, затягивая перчатку на запястье. — Лёгок на помине. Управился-таки со своими делами. Пойдём, Дуня.

​Выйдя на морозный воздух, сёстры окунулись в гул Кузнецкого Моста. Иван Фёдорович, крепкий, уверенный в себе человек, уже стоял на тротуаре у открытой дверцы. Он помог барышням сесть в пахнущий кожей салон, и машина плавно тронулась в сторону Пречистенки. Жизнь в тот год казалась незыблемой. Сёстры давно покинули тихий переулок своего детства; теперь у каждой была своя большая квартира, мужья и твёрдое положение в свете. Казалось, этот достаток и покой — естественный порядок вещей, который ничто не может нарушить.

​Однако затишье было недолгим. Сначала пришла война, забравшая уверенность в завтрашнем дне, а следом за ней — семнадцатый год, перевернувший всё вверх дном. Москва, ещё недавно сиявшая огнями витрин, превратилась в город очередей, патрулей и тревожных слухов. Когда по ночам стали слышны отдалённые выстрелы, а в парадных зазвучали грубые голоса новых хозяев жизни, семья начала искать выход.

Отец, до последнего держался за свой старый дом в тихом переулке, но хаос подступал к самому порогу. На семейном совете решили уезжать. В то время никто не знал, что их ждёт — казалось, что в загородном имении, подальше от митингов и патрулей, будет спокойнее. Собрав самое необходимое, они все вместе уехали в усадьбу, надеясь просто переждать смуту в тишине заснеженных лесов.

​Но надежда на покой оказалась призрачной. Ожидаемое затишье обернулось зловещим предчувствием беды, которая не замедлила явиться. Однажды на рассвете тишину дома нарушил тяжёлый топот и резкие выкрики. Прямо на глазах дочерей в комнаты вошли люди с обыском. Искали золото, оружие, документы прошлой жизни. Отца арестовали прямо в его домашнем халате. Его увезли под конвоем, и вскоре за ним сомкнулись стены городской тюрьмы, оставив дочерей в пустом, притихшем доме.

​Имение пришло в запустение, а жизнь превратилась в борьбу за выживание. Муж Дуни, Владимир, не смог примириться с крахом империи и своего сословия. Он замкнулся в себе и пытался забыться в вине. Видя, что муж окончательно теряет себя, Дуня убедила его уехать из страны. Она просила Пелагею с Иваном отправиться с ними, но та наотрез отказалась:

​— Мы никуда не поедем — твёрдо произнесла она. — И за папеньку не переживай: мы с Иваном Фёдоровичем непременно вызволим его из тюрьмы. Здесь мой дом, здесь всё наше дело. Нужно просто переждать.

​Ранней весной 1920 года Дуня с мужем добрались до Новороссийска. На пристани царил хаос. С моря дул режущий, ледяной норд-ост, брызги мгновенно превращались в наледь на камнях. При посадке Дуню грубо выхватили из очереди. Красноармейцы начали бесцеремонный обыск. Когда на грязные доски со звоном посыпались фамильные драгоценности, один из солдат начал глумливо раздевать Дуню на глазах у толпы.

​— Не смей! — Владимир шагнул вперёд и наотмашь врезал обидчику по лицу.

​Сухой, резкий выстрел перечеркнул всё. Мужа застрелили на месте.
​Дуня осталась стоять в одном белье, глядя на неподвижное тело. В её глазах что-то окончательно погасло. Мир вокруг вдруг стал беззвучным, только в ушах застрял тонкий, сверлящий звон. Она хотела закричать, потянуться к нему, но тело не слушалось, превратившись в холодный камень. В этот миг она тоже умерла — там, на затоптанных досках, рядом с ним.
​Чья-то грубая рука вцепилась в плечо. Обезумевшую, её толкнули на трап

​Она поднялась на палубу парохода, не замечая ни ледяных брызг, ни застывших в ужасе людей. Белая фигура, словно тень, проследовала к самому борту и, не колеблясь ни секунды, шагнула в чёрную бурлящую пучину...

Вскоре пароход отчалил, медленно уходя в море.

(продолжение следует)