После ареста отца и отъезда Дуни с мужем имение, и без того притихшее, совсем опустело. Жизнь из него уходила каплями: прислуга потихоньку разъезжалась — кто в деревню к родне, кто в город за новым счастьем. В огромном доме, где раньше каждый угол дышал суетой, теперь хозяйничали сквозняки. Пелагея и Иван Фёдорович остались одни.
​Большинство комнат заперли, чтобы не выдувать последнее тепло, и быт сжался до нескольких помещений. Поля сама пыталась следить за порядком, но руки опускались: без прежней помощи огромный дом превратился в пустые холодные залы.

​На душе у Поли было невыносимо тяжело. Неизвестность об отце изматывала больше, чем бытовые трудности. Они с Иваном Фёдоровичем регулярно ездили в Москву, пытаясь отыскать хоть какой-то след. Им удалось узнать, что отца могли содержать в Бутырской тюрьме, но на этом информация заканчивалась. Сколько бы раз они ни приходили к угрюмым красным стенам, всё было напрасно. У окошка выдачи справок их встречали разные красноармейцы, смотрели сквозь них или вовсе отмахивались. Иногда к ним выходил какой-нибудь представитель власти в скрипучей кожанке с маузером на боку, сухо обещал «выяснить», но когда они возвращались снова, его либо не было на месте, либо он заявлял, что «сведений на данного гражданина не поступало».

Эта глухая стена молчания пугала больше всего.
​О трагедии, случившейся с семьёй Дуни, Поля ничего не знала. Она берегла в сердце их последнее прощание и с нетерпением ждала каждой почты, надеясь на весточку от сестры, не подозревая, что ждать письма больше неоткуда.

​Чтобы совсем не пасть духом в пустом и холодном доме, они с Иваном Фёдоровичем часто засиживались на кухне. Это было единственное место, где теплилась жизнь. Из старых запасов ещё удавалось достать настоящий крепкий чай, и его густой аромат на время вытеснял запах сырости. Согревая ладони о фарфор чашек, они вспоминали, как много лет назад в их любимой кофейне на Тверской произошло их знакомство.

​Просто подойти к столику к незнакомым барышням считалось верхом неприличия, и Иван Фёдорович пошёл на хитрость. Он подговорил официанта, чтобы тот «случайно» перепутал заказы. Когда перед Полей и Дуней вместо их чая возникло роскошное блюдо с профитролями, а официант начал путано извиняться, Иван Фёдорович поднялся из-за соседнего столика. С самым серьёзным и виноватым видом он объяснил, что это, вероятно, его десерт «совершил побег» к более достойному обществу, и умолял барышень не отказывать себе в удовольствии и принять этот маленький знак извинения. Пелагея до сих пор помнила, как Дуня тогда звонко расхохоталась, а сама она не знала, куда деться от смущения под его пристальным, сияющим взглядом.

​Вспоминали и папеньку, который очень хотел видеть Полю замужем за человеком «их круга». По должности обер-шталмейстера ему полагалось ведать императорскими конюшнями, и он часто брал дочь на манеж, где молодые красавцы из знатных семей объезжали породистых лошадей. Пелагея с улыбкой воскрешала в памяти случай, когда юный корнет, желая блеснуть удалью, решил запрыгнуть в седло мчавшегося на полном скаку коня, но промахнулся, перелетел через ограждение и приземлился точно в огромную корзину с овсом. Бедный юноша так и остался сидеть в копне с самым аристократическим видом, пока папенька прятал усмешку в кулак.

​— А так, глядишь, и не промахнулся бы тот корнет на манеже, — с лукавой искоркой добавляла Поля, — произвёл бы впечатление, и не было бы у тебя сейчас никакой Поли.

​Иван Фёдорович только качал головой. Уж как папенька злился и ругался, когда узнал об их обоюдных чувствах!

— Где твои манеры, Пелагея? — грозно возмущался он. — Встречаться с каким-то купеческим сыном! Твои предки на Куликовом поле кровь проливали, а ты изволишь любезничать с человеком, чей дед дёгтем торговал?

​ Отец Ивана Фёдоровича и впрямь был купцом старой закваски — человеком сметливым, оборотистым и по-житейски хитрым. Он часто брал сына с собой в поездки на баржах по всей Волге. Там, среди Жигулёвских гор, он рассказывал Ивану про Самарскую Луку и хитреца Пугачёва, который перетащил свои челноки по суше — волоком, чтобы обмануть власти, которые уже готовы были поймать бунтовщика. Но он их перехитрил, то село потом и прозвали Переволоки. «Хитрец был, — говаривал отец, рассказывая всякие истории, когда в свободные дни они ловили рыбу. — Жизнь, Ваня, она как Волга: не всегда надо в лоб грести.

​Когда Иван набрался жизненного опыта, он предложил отцу открыть в Москве скорняжную фабрику и цех по изготовлению меховых изделий. Связи благодаря отцу были от низа до верху по всей Волге. Отец согласился и до самой смерти наблюдал за успешными делами сына.

Отец Поли хоть и возмущался против их свиданий, но, зная упрямый характер дочери, которая, как и он сам, не отступала от дел, пока не добивалась нужных результатов, вскоре сдался. Тем более Иван Фёдорович был на слуху у знати и к тому же очень богат, так что папенька вскоре согласился на их помолвку.

​Закончив воспоминание, они вздыхая молчали, глядя на камин, где прогорали дрова, — совсем как их нынешняя жизнь.

​Находиться в имении становилось невозможно. Ивану Фёдоровичу приходилось постоянно ездить в Москву на свою разорённую и разграбленную фабрику, где в потайных складах ещё оставался ценный товар. С большим трудом он менял его на хлеб, продукты и нужные предметы для более-менее нормального существования. Они посовещались и решили: заколотить двери имения и уехать обратно в московскую квартиру. Город давал больше шансов на выживание.

​К счастью, квартира в Москве оказалась в полном порядке. За ней всё это время присматривал Ефим — здоровый, крепкий мужик из бывших дворовых, преданный семье. Он встретил их на пороге и сообщил, что пока их никто не беспокоил и «нежданных гостей» из домового комитета не было.

Это известие немного успокоило Полю.
​Первым делом после возвращения Пелагея отправилась к старой подруге, Елене (Лили) Мещерской. Поля надеялась, что та слышала хоть что-то о судьбе отца или о семье сестры.

​Дом на Арбате встретил её коммунальной теснотой.
— Поленька! — Лили всплеснула руками. — Жива... Слава Богу!
​Они уселись у крошечной «буржуйки», и Пелагея, затаив дыхание, спросила о главном.

(продолжение следует)