Лили опустила глаза, и в тусклом свете «буржуйки» лицо её казалось измождённым, почти неживым в резких отсветах пламени. Она знала о трагедии Дуни и её мужа, знала горькую правду, от которой уже не было спасения. Но сейчас, глядя на измотанную Пелагею, понимала: эта весть добьёт её быстрее, чем голод и холод. Боясь за подругу, Лили решила утаить правду глубоко внутри.

​— Про папеньку твоего, Поленька, слухи ходят разные, да всё неверные, — тихо проговорила она, кутаясь в шаль. — Слышала я, будто перевели его из Бутырки, а куда — неизвестно. Время сейчас такое: сегодня человек здесь, а завтра и следа нет. А про Дуню… Говорят, видели в Новороссийске... Вроде в порту. Но сама понимаешь, где Москва, а где Новороссийск? Слухи нынче ползут медленно, железные дороги стоят, связи нет. Да и люди лишнего сболтнуть бояться — каждый за свою голову дрожит, своими бедами по горло занят.

​Пелагея вернулась домой сама не своя. Иван Фёдорович, выслушав жену, лишь крепче сжал её руку. Вечер в московской квартире прошёл в тревожном молчании; казалось, сами стены, когда-то родные и надёжные, теперь стали чужими и холодными.

​На следующее утро они решили проехать к фабрике — последней надежде на какое-то подобие прежнего порядка. Но у ворот встретили не верные приказчики, а двое красноармейцев в серых шинелях.
— Тебе чего здесь, барин? — преградил путь один из часовых, лениво перехватывая винтовку.
— Я владелец, Иван Фёдорович...

— Был хозяин, да весь вышел! — красноармеец густо сплюнул на щербатый камень мостовой и хмыкнул. — Ступай, ступай отсель, покуда бока целы. Теперича тут народная власть, сказано тебе — не велено пущать, шагай мимо!

​В голове у Ивана Фёдоровича в ту же секунду промелькнула старая отцовская мысль: «Если на вопрос "что делать?" или "как быть?" нет ответа — не делай ничего». Иначе может статься так, что после необдуманного решения потом придётся долгое время заниматься исправлением ошибки, а в жизни есть дела поважнее. Иван взглянул на Полю, та едва заметно кивнула. Они через силу улыбнулись друг другу и поехали обратно.

​У подъезда дома ждал новый удар. У парадной толпился народ с мешками, узлами и дощатыми чемоданами. Иван Фёдорович тяжело вздохнул:
— Вот, кажется, Поля, и нас уплотняют.

​Внутри стояла полная неразбериха. Шум, гам, пахло махоркой и прелой овчиной. Кто-то уже деловито прикручивал тяжёлые навесные замки к дверям комнат. Иван Фёдорович подошёл к человеку в кожаном картузе, который видимо был здесь главным.
— Позвольте узнать, что здесь происходит?
Начальник обернулся, окинул Ивана оценивающим взглядом и усмехнулся:
— На основании пролетарской нужды, барин. Уплотняем вашу братию согласно декрету.
Пол-Москвы по углам ютится, а у вас тут залы пусты. Теперь здесь трудовой народ проживать будет, привыкайте.

​Иван Фёдорович снова вспомнил отцовское поучение и просто промолчал. Он прекрасно понимал, что одно вспыльчивое решение — и любимая Поля останется одна. Супруги стояли молча, наблюдая, как прежнюю жизнь растаскивают по углам.

Затем начальник подошёл ближе и сухо бросил:
— Собирайтесь. Нужно проехать в комиссариат, документы подпишете.

​Поля вздрогнула, в глазах отразился немой ужас. Комиссар заметил этот испуг и, чтобы её успокоить, негромко буркнул:
— Не боись, хозяйка. Бить не станем и в подвал не потащим. Арестовывать вас никто не собирается. Подпишете бумаги — и свободны на все четыре стороны.

​Они вышли на улицу и сели в открытый, дребезжащий автомобиль — реквизированный у кого-то «Бенц». Но вместо конторы машина привезла к Московско-Казанскому вокзалу. Там, среди клубов пара и людской сутолоки, ожидал красноармеец с двумя пузатыми мешками. Командир подошёл к нему, они о чём-то вполголоса поговорили. Затем комиссар вернулся к супругам:
— Ступайте за ним. И это... глупостей не делайте, слушайтесь его. Парфирий парень строгий, ежели чего — стреляет без мандата.

​Красноармеец Парфирий был совсем молод. Лицо веснушчатое, уши торчат из-под папахи — чистый скоморох.
— Ну, чего стоим, ровно пришибленные? — звонко и певуче проговорил он, поправляя ремень. — Айда за мной, господа хорошие, неча тут глазами хлопать. Поезд ждать не станет, он вам не личный извозчик.

​Они вышли на пассажирские пути.
— Парфирий, — тихо спросил Иван Фёдорович, когда остановились у подножки. — Куда же нас везут-то?
Красноармеец обернулся и весело, по-деревенски прищурился:
— Куда-куда... В Сибирь-матушку! Там земли много, на всех нарежут — и вам, барам, достанется. Садитесь живее, а то на подножке ехать заставлю — там ветерок бодрый, мигом всю дурь из головы выветрит!

​Они поднялись по крутым ступеням. В вагоне было сумрачно, пахло гарью и застоявшимся холодом. Тишина в этой части состава стояла тяжёлая, почти осязаемая, «как в гробу». На лавках, тесно прижавшись друг к другу, сидели люди, по облику которых сразу угадывалась прежняя, мирная жизнь: в поношенных, но всё ещё добротных пальто, с застывшими взглядами. Иван Фёдорович медленно обвёл глазами пассажиров, надеясь встретить знакомое лицо, но все были чужими, стёртыми общей бедой.

​В другом конце вагона, напротив, жизнь била ключом. Там расположились красноармейцы — человек шесть. Они громко переговаривались, звенели котелками и по-хозяйски хохотали, не обращая внимания на притихших спутников.

​Иван Фёдорович осторожно усадил Полю на край жёсткой скамьи и поставил мешки у ног. Вагон вздрогнул, послышался сухой лязг сцепки, и перрон вокзала медленно поплыл назад, унося с собой всё, что когда-то казалось незыблемым.

(продолжение следует)