- Вы звали меня, господин? – Кадзума почтительно поклонился отцу.
Такеда Сингэн сидел на пятках перед низким столиком. Он сосредоточенно смотрел на кисточку для нанесения иероглифов, обдумывая что-то очень для себя важное.
- Поход был удачным, дорогой сын? Сёгун Токугава доволен вами?
- Позвольте сначала узнать о вашем здоровье, отец.
- Будда милостив ко мне, Кадзума.
- Победа была за нами, мой господин. Мы взяли замок Сакигахара и сёгун с одобрением посмотрел на меня. Он подарил мне новый шлем, увидев, что мой рассечен ударами. И сказал, что голова самурая должна выглядеть пристойно, когда враги понесут ее в свой лагерь.
- Мне радостно от того, дорогой сын, что ваш путь безошибочен!
- Мой путь зашел в тупик, господин. Я прошу вас разрешить мне сделать сэппуку и надеюсь, что вы будете моим кайсяку.
Такеда-сан легко поднялся и подошел к сыну.
- Я много раз был кайсяку своим друзьям, Кадзума. И никогда не допускал того, чтобы оказаться невежливым по отношению к официальным наблюдателям. Ведь отрубленная голова могла подкатиться к их ногам! Я всегда оставлял ее висеть на лоскутке кожи. Если понадобится, на нем повиснет и ваша голова. Я слушаю вас, дорогой сын!
- Возвращаясь из Эдо, господин, я ужинал на постоялом дворе. Там были еще Рюдзодзи Наохиро и Накано Такуми, самураи клана Набэсима. Слуга господина Накано оступился и пролил на мою хаори сакэ, которое нес своему хозяину и его другу.
- Что же вы сделали после этого, дорогой сын?
- Разумеется, я сразу же зарубил слугу. Затем подошел к господину Накано и вежливо извинился перед ним за это. И заметил, что он в ответе за поступки своих людей. Потом вступил в бой с ним и с господином Рюдзодзи. Они сражались яростно и очень умело!
- Но вы одолели их, не так ли?
- Разве мог я забыть, кто мой отец, господин?
- Что же потом?
- Потом я подумал, что свидетели моего позора не должны жить. Я зарубил хозяина двора и двух его слуг. Теперь я прошу вас, отец, разрешения на сэппуку.
Такеда Сингэн закрыл глаза и долго молчал. Его сын, могучий и покорный скромно ждал его решения.
- Кадзума! – пожилой самурай говорил уверенно и четко, - Вы поступили безупречно! В ваших действиях я не увидел тени. Ваш путь не омрачен бесчестием. Но...
Пауза длилась довольно долго. Казалось, Такеда-сан еще раз взвешивает мысли, готовые быть высказанными.
- Но другие могут увидеть тень. И, поэтому, я советую вам сделать сэппуку, дорогой сын! Я буду вашим кайсяку.
Кадзума благодарно поклонился и удалился для чтения сутр и священной медитации перед тем, как вскрыть себе живот.
Такэда Сингэн взял кисточку, обмакнул ее в тушь и записал хокку, которое никак не складывалось ранее.

Прохладный ветер,
Пригнувшись к земле, изловчился
Достать и меня.
……………………….
……………………….
Сэппуку – самоубийство путем вспарывания живота.
Кайсяку – помощник при сэппуку, наносящий удар милости, отрубая голову.
Хаори – короткая накидка.

Фонари сутулятся,
Снег – за воротник.
На вечерней улице
Заплутал старик.

Обозлился на зиму,
Стужу матеря.
Видно, точный азимут
К дому потерял.

Слева лавка с вазами,
Справа темный сад.
Варежкою вязаной
Вытирал глаза.

Согревал продрогшего
Нехотя ватин...
Плохо, что из прошлого
Некуда идти.

Положив султан на кивер,
Затянул в рейтузы зад.
Я с утра пока на пиве,
Но решительно поддат.

Сашка спит, опохмелённый.
С ним пропьянствовали ночь.
Хоть поэт он и говенный,
Но на выпивку охоч!

А стихи мои до черта
Материл вчера взахлеб.
Коль не вышел темной мордой,
То молчал бы, эфиоп.

И редактор, потрох сучий,
Возвращает вирши, гад...
Путь один тебе, поручик,
В самиздат, раз так пи*дат!

Двадцать лет спустя…

Тебе крестьянских дев румянец,
Столичных жен шальная блажь...
А мне - проклятый Корсиканец,
Неумолимый, как палаш.

Тебе - восторга барабаны
И почитатели стеной.
Мне - Понятовского уланы
И кирасиры Удино.

Но весело и непреклонно
Ты встал к барьеру в январе,
Как Старой гвардии Камбронна
Несокрушимое каре.

И умереть в бою был волен,
Устав от славы и побед...
Мучитель мой. Отважный воин.
И удивительный поэт.

Шпиль в небеса вонзил Трезини...
Погода стала никакая.
Опять дождями залит Зимний,
Да так, что крыша протекает.

В нем камер-юнкер, впав в немилость,
Шипучкой тайно греет гланды.
Кариатиды увлажнились
Под взглядом мокрого атланта.

Мечтает молодой повеса,
Отвыкнув от осиных талий,
Чтоб из глубинки поэтессы
Почаще в Питер залетали.

Повезло мне спозаранку
Обрести души покой:
На карельском полустанке
Я в траве лежу бухой.

С дачным плюшевым народом
Не хочу спешить на пляж.
И сливается с природой
Мой понтовый камуфляж.

Вижу облако-кораблик,
Парус – белого белей.
Широко раскинув грабли,
Утверждаюсь на земле.

Поздно вредные привычки
На целебные менять!
И брезгливо электрички
Убегают от меня.

А жизнь проходит, как ушиб,
Не приближая к Храму,
Когда с собою не в ладах
И нечего ловить...
Мне б территорию души
Освободить от хлама
И от желанья обладать
Подняться до любви.

Необязательным вещам
Нет допуска в квартиру.
Когда подходишь к рубежу –
Уже не нужен грим.
Я никогда не обещал
Не сотворить кумира
И потому тебя прошу
Кумиром быть моим.

До осени не выберусь в Египет.
Еще полгода без тебя грустить!
Пусть боги позавидуют, но Гиппий
Сумеет флот сквозь бури провести.

Мой старый плащ окрашен в цвет заката...
Я Рим тащить за шкирку из руин
Спешу, царица. Мне недавно дату
Открыл в косматой Галлии друид.

Но тайну эту римлянам не выдам!
И молодея в нашей наготе,
Найду на теле в мартовские иды
Лишь капли крови от твоих ногтей.

Совсем, как пчёлки за пыльцой,
И, как снежинки в Арктике,
Шары, проникнув сквозь кольцо,
Летали по галактике.

Ночной надвинулся восток
На запад темно-синий...
Я был тогда почти, что бог,
А ты была богиней.

И, забывая до зари
О путах и оковах,
Мы раздували пузыри
Квазаров и сверхновых.

Оконный контур принял я
За силуэт вокзала...
А тень от пены бытия
Мне звёздами казалась.

Хватит мне других утрат...
Позабыть не волен я:
Серой змейкой Чуйский тракт
Вьется до Монголии.

Отличить непросто там
Ангела от беркута.
Стенка пропасти крута,
Горы - выше некуда.

Время, словно снегопад,
Сединою в бороду.
Погружается закат
В беспросветность города.

Мне б увидеть те места,
Речку с перекатами
До того, как навсегда
Распадусь на атомы.

Городские миражи
За плетень заброшу я.
И подумаю про жизнь
Что-нибудь хорошее.

Вена. Осенний дождливый день. Картинная галерея. Невысокий господин средних лет под руку с дамой. Они решили переждать непогоду на почти безлюдной выставке современных художников. Подошли к худощавому молодому автору, терпеливо скучающему рядом с несколькими акварелями.

Господин, пришедший с женой, был неплохо одет и слегка возбужден недавним обедом со старым токайским. Он говорил эмоционально, держался раскованно, немного картавил.

- Вот, Наденька, посмотри. Акварельки. Пейзажики. Сонная и бессмысленная старушка-Европа. Дремлет, еще не зная, что скоро грянет гром! Поразительная близорукость…

- Володенька, ты слишком строг к мальчику. Мне нравятся его пейзажи.

- Брось! Брось защищать эту вялую, беззубую мазню. Мне жаль твоего мальчика. Но, какие у него глаза! Горящие угли! Нет, я просто обязан помочь ему…

Володя обратился к автору на хорошем немецком:

- Господин художник! Вы молоды, умны, судя по вашему лицу. Так какого же черта вы пейзажики вырисовываете, словно сестрица Гретхен?! Прекратите немедленно. Займитесь делом! Скоро Европа закипит, взорвется. Страны затрещат по швам, народы схватят за горло своих палачей. Вы не желаете быть участником настоящей истории? Ее творцом? Я вижу в вас нечто особенное... Что-то общее есть у нас с вами... Но акварельки! К дьяволу их!

Художник молчал, но слушал жадно. Было видно, как слова входят в него и остаются.

- Если будете продолжать свое рисование – пропадете! Возьмите-ка себя в руки и начинайте вашу борьбу. Стиснув зубы, собрав всю волю в кулак. И плюньте на мораль, на совесть. Это выдумки тех, кто не хочет делиться властью и силой. Не будьте ханжой, рискуйте и все получится у вас!

Владимир протянул художнику руку. Тот, не говоря ни слова, пожал ее.

- Да, кстати, как вас зовут, молодой человек? Хочу надеяться, что мы еще услышим о вас!

- Адольф. Адольф Шикльгрубер.

- Удачи вам, друг мой! Ничего не бойтесь. И бросьте, бросьте акварельки...

Надя посмотрела в окно и сказала мужу:

- Пойдем, Володя. Дождь кончился.

Они направились к выходу. Адольф задумчиво глядел на свои работы и повторял про себя: моя борьба, моя борьба, моя борьба...

Вена. Штраус. Вальс в преддверии ада.

- Пей и проваливай, - бармен устало сказал
и, до противного скрипа стакан натирая,
дал мне совет: - Ты не первая... И не вторая.
Просто прими эту жизнь как транзитный вокзал.

Кошкой ободранной выгнулся серый рассвет...
Надо идти. Отлепиться от шаткого стула.
Сдох телефон - батарейка злорадно мигнула,
тускло итожа бесчисленный перечень бед.

Дразнится эхо - асфальтовый стук каблуков,
маршем бравурным звеня, провожает до дома
/только б не встретить сейчас никого из знакомых!/.
Вот и дошла... А казалось, что так далеко.

nina_nova
http://litset.ru/publ/10-1-0-4465
.....................................................................................

Бармен до блеска стакан рукавом натирал,
А за окошком от ветра скрипели деревья.
Дал мне совет: - Ты не первый и в галльской деревне.
Просто прими. И канай ночевать на вокзал.

Рыжим котом устремился на запад закат…
Задницей потной я намертво слипся со стулом.
Но показалось, что ты мне слегка подмигнула:
Душу поэта не скроет прикид босяка.

Я собирался уже улыбнуться в ответ,
Но каблучки простучали точеные мимо.
Нет, не дано быть сегодня тобою любимым,
Если нужнее всего тебе ватерклозет.

Порой знобит еще, хотя
Уже почти тепло мне.
Пытаюсь спать под стук дождя
И ничего не помнить.

Темнит за окнами ноябрь
И лучик твой - случаен.
Опять приснишься мне... Но я
За сны не отвечаю.