Не ищи на озере полынью, в ледяную гладь не гляди —
рыбы белоглазые пропоют песню, что услышишь один.

У дремотной стыни в глухих словах, вылившихся с мёртвой водой,
щучий острозубый капканный хват: сволокут в заиленный дом —
лодку полусгнившую.
Под навес ляжешь, беззащитен и мал.

Ни огонь,
ни порох,
ни соль,
ни крест не развеют донную марь.

У остывших у́глей на берегу ветер выпьет горькую гарь.
Облака несытые набегут — воющей пурги авангард.
Тускло...
тускло в небе и на земле.
Жадно гложет сумерки снег,
только ночь настойчивей,
крепче,
злей.
И она сегодня во мне.
Охраняя, тяжесть её плаща упадёт на плечи свинцом.

Не спешу спасение обещать.
Власти кистепёрых певцов
противопоставлю неверный блеск трепетных болотных огней —
их протянет в колких ладонях лес, что озёрных бесов сильней.

Стану строить лестницу изо льда, стоя на крутом берегу.
Скользкая, нелепая — не беда.
Дотянусь,
достану,
смогу...

Меж торосных ставен увязнет всхлип черноты окна-полыньи.
Опознать лицо средь русальих лиц, удержать бы руки твои
до рассветной алости на губах,
до тепла и стука в груди.

Просыпайся.
После — прошу! — избавь от любви своей.
Уходи.