Из неизвестных писем императрице, так и не написанных
рабом Божиим Григорием Распутиным
во время паломничества в Иерусалим в 1912

Куда ни глянь – холмы, холмы, холмы,
И никого средь них, ни днем, ни ночью.
Как встретишь… Не по-нашему бормочут,
Ан здешних языков не знаем мы...
Какой-то трепет в теле. То ли хворь…
А паче – робость близости святыни.
Ах, матушка… Помилуй, уж не ты ли
Приветила блаженного? С лихвой
Вознаградила за нелегкий дар,
За ночи пред иконами и бденья?
Вот и колотит Гришку-блудодея
Господний трепет… Истинно беда.
То в жар, то в холод. Видно, дух святой
Узрел во мне бесовское и лечит…
И мне Голгофа видится далече…
Как глаз Господний, кровью налитой,
Следит за мной… А я погряз в грехе,
Целитель, странник и лампадник царский…
Я стал с годами слаб на эти цацки.
А тут еще неугомонный хер…
Прости меня, царица… Мильпардон,
Но ведь об этом шепчется весь Питер…
«Вы спите ли с Распутиным? Не спите?
«Ведь говорят такое, что с трудом
«Представить можно…» И идет молва,
И толпы на Гороховой у входа...
Мне что-то зябко. Здешняя погода
Как будто кости мелет в жерновах…
Все тот же сон опять приснился мне,
И я-то знаю, что не к счастью, к горю…
Мне виделось, что сам святой Егорий
С небес спустился в ангельском огне,
И кобылицу белую ведет
С глазами, как у самой кроткой лани…
Ведет не к водопою – на закланье…
Династия падет, падет, падет…
Я знаю все, мне сызмальства во снах
Приходят эти страшные виденья!
И я не знаю, кто я нынче, где я,
Что на дворе, зима или весна,
Который год идет от Рождества,
От сотворенья мира, ада, рая…
Как зябко мне… Неужто я хвораю?
Как пляшут эти буквы и слова
В огне свечи… И здешние леса…
В них демоны взбесились, не иначе…
Вот ночь переживу, а утром, значит,
Уже не вспомню, что тебе писал.
Двояк твой странник, матушка, двояк…
Попы... Пусть проклинают. Мне ли дело?
Мне нынче нет ни края, ни предела,
Мне черт не брат и дьявол не свояк.
Дождем полит и солнышком палим,
Простой мужик из дальнего Тобольска
В святой земле. Ты ничего не бойся,
Покуда я иду в Ерусалим…