В августе вечер в Баварии пасторален, светел и длинен,
дорога к "Гнезду" извивается между скал подобно гадине...
Тридцать девятый... Гитлер почти не бывает в Берлине.
Все свое время диктатор проводит в "Гнезде", в Берхтесгадене.
Меряет комнату шагом, нервным, коротким, быстрым,
что-то бессвязно бормочет, изредка ежась плечами покатыми.
Замерли телохранители, неколебимые, словно регбисты
перед свистком... Стол кабинета устелен картами.
Фюрер подходит к окну, разражается громким лаем,
то есть, диктует письма, и нет ничего нормальнее
для секретарш, чем записывать... В этих словах былая,
с их точки зрения, настоящая, и грядущая мощь Германии.
Он ускоряет речь, пересыпая ее откровенно выспренним вздором,
свойственным выскочкам, оказавшимся на вершине волею случая...
Гитлер много недель бредит большим пожаром, Данцигом, коридором,
и секретарши все влюблены в него, милые, юные, лучшие
девы страны, столь беспомощной жертвы его болезни...
Все они знают, что эти письма дорогу прямую выстелят
в ад и огонь... Но нет ничего бессмысленней, бесполезней,
чем говорить это вслух. И охранник-регбист не выстрелит,
чтобы спасти миллионы жизней у самой последней грани
патриотической истерии, неотвратимо и зло сползающей
в пекло долгой войны... И баварское солнце алое за горами,
и уроков извлечь никаких нельзя еще...