Давно уже – ни матери, ни отца, а детство по-сиротски стучится в сны…
Смотрю – не узнаю своего лица. А старые одежды – чудны́, тесны. Съезжаю по перилам, бегу во двор. Соседская собака бежит за мной, рычит, как будто узнан квартирный вор. Не страшно – ощущаю, как за спиной растут и расправляются два крыла. И вот – лечу над домом, и над двором: на месте, где собака рычала, зла, – разгневанный отец грозит топором; заплаканная мать за рукав его всё дергает: «Креста на тебе, что ль, нет?» Но выше и стремительнее, родство со всеми разрывая, лечу – на свет…
И снова тот же город, и тот же двор. Отец меня несёт на плечах, смеясь (смешной какой-то с матерью разговор), а под ногами – листья, вода и грязь. Не страшно мне от грязи – она внизу. Не страшно и под небом – не видно бомб. Но видится: в грядущем в грязи ползу, к спасенью прижимаясь и ртом, и лбом. Земля – моё спасенье, моя земля! И вот оно, грядущее: спрыгнув с плеч отцовских, я под небом – черней угля – взываю: «Боже праведный, дай сберечь не выросших из детства – от бомб, ракет!» Смотрю вокруг – огонь, и тела, тела. Земля моя горит, и спасенья нет, поскольку сожжены за спиной крыла…
…Давно уже – ни матери, ни отца, ни дома, ни двора. Только пыль – как навь. От мёртвой этой пыли не скрыть лица. Смотрю, смотрю: как страшно – ей нет конца!
