Когда часы, пробив, бредут
брать сумасшедших на поруки,
последний, стерегущий ночь,
спешит спасти свои миры
и в кофеиновом бреду,
роняя тапки и окурки,
он открывает дверь в окно
и вылетает из игры.

А я пока ещё держусь –
во тьме идут стада чудовищ,
и только психи могут спать
в непрочных каменных домах.
Но нагоняет сверху жуть
тот, кто коров на небе доит:
бормочет мне, что я попал
и всё вокруг сошло с ума.

И я совсем уже готов
довериться разумной ночи,
но слышу где-то высоко
небесных псов довольный гав:
собачники всех городов
спасаются от одиночеств,
с утра пораньше поводком
себя к собакам привязав.

Моих невидимых годзилл
пугают йорики и корги,
остатками гадальных гущ
плюёт кофейник на плите,
и окна, солнце отразив,
призывно раскрывают створки,
рисуя новый путь в мозгу
у сумасшедших всех мастей.