| Михаил ДЫНКИН |
| Гладких |
Открыл для себя нового автора. Это необычно (необычайно) и очень круто. Но – нашел фотографию в инете – лицо знакомое, значит, читал раньше, но тогда не проникся. Теперь проникся. Чего и вам желаю. Как всегда и опять – в блоге: «на люди» не пускают, ресурсом жмотятся, авторскими правами пугают (пугаются), грозятся. Для тех, у кого не открывается ВК https://vk.com/wall-204977937_758 или Журнал «Альдебаран» https://aldejournal.com/publication-page-metamorfosy-zazerkalia, дублирую стихи тут: МЕТАМОРФОЗЫ ЗАЗЕРКАЛЬЯ Томасу Случалось, кот беседовал со мною: «Вообрази, за северной стеною живут не люди, а цепные псы", — передней лапой теребил усы, вторую лапу прятал за спиною. «Что у тебя там?» «Мелочь, светлячок», — и разжимал когтистый кулачок. «А за восточной поселились крысы…» — на этом месте, юркнув за кулисы, кот растворялся в листьях и цветах, а возвратившись, падал возле миски: «Охотились с товарищем на птах. Смочить бы горло парой капель виски. Эй, пожалей животное!" — и я нёс виски, потому что мы семья. Бывало, кот делился дорогим: «Собрался тут к одной на пироги. Как думаешь, ромашку или мышку ей подарить? А может, то и то?" — прощаясь, он запрыгивал в авто. «Ну, — говорил, — побалуем малышку». И вся в дыму из выхлопной трубы, машинка становилась на дыбы. Я оставался в комнате один. И сквозь меня на кухню проходил вечерний свет походкою неверной. Пищали за восточною стеной, за северной же раздавался вой; за южной кролик ужинал люцерной, садился в кресло, погружался в сны. А к западной багровый диск несли. * * * Человек и его двойник встречаются за столом. На двоих одна чашка кофе, одна мятая сигарета. Человек говорит: «Достало!» — по столешнице бьёт крылом. И двойник кивает — это как вспышка света, а за ней другая; в паузах он незрим. Человек встаёт, расхаживает по кухне, вспоминает детсад и школу, поездку в Рим, кошку Мадлен, интрижку с губастой куклой. За окном — верхушки деревьев, фрагменты крыш, заросли облаков, их колтуны и космы. Кошка Мадлен ловит в Аиде мышь. Двойник выпускает дым и выходит в открытый космос, прежде чем раздадутся где-то совсем внизу крики, и пульс мигалки начнёт частить. Господи, постели мне лазурь, лазурь. Самое время лечь на неё костьми. Потемнеет ликом осиротевший день. И, оправдывая прогнозы, свиреп и слеп, хлынет ливень и сразу смоет следы людей, так что даже Цербер не сможет взять наш кровавый след. А когда водяные гады посыплются с потолка, и прокиснет воздух, вспышками озаряемый, где человек твой, спросят у двойника… Усмехнётся двойник и скажет: «Не сторож я ему». * * * Тихо дьявол поёт о холодных пустых вечерах, о любимых, лежащих в земле, о летящем на раковый корпус сиреневом снеге, о багровых и жёлтых воздушных шарах в перевёрнутом небе, где ангелы бросили кости. И один восклицает: «Тройная шестёрка! Я сделал вас всех!" А другие хохочут и хохот их страшен. Тихо дьявол поёт о пороше, парше и параше, о глядящей в окно незнакомке с кинжалом в косе. Хватит, дьявол, я песню твою слушать больше не в силах! Но поёт и поёт о распаде, о смрадной трясине неприметный старик на бульваре ночном — никаких тебе чудищ с рогами. Неприметный старик, отчего же горит грязный снег у него под ногами? * * * Я вот о чём подумал: жизнь была, душа моя по воздуху плыла; Вселенная распахивала двери — входи, располагайся, новосёл. Куда же подевалось это всё? Я даже в душу, кажется, не верю. Что толку в ней? Безвидна и пуста. Озвучиваю общие места (поэзия и правда глуповата), живых и мёртвых путаю людей и с кислой миной провожаю день сурка, что возвращается обратно, едва на стуле зазвонит айфон. Глаза открою — гриф или грифон качается на ветке эвкалипта? В сад выберусь — бушуют сорняки, Глаза открою — гриф или грифон качается на ветке эвкалипта? В сад выберусь — бушуют сорняки, промчатся и застынут ящерки, неспешно путешествуют улитки. Улиточно-рептильный парадиз. Они без смысла могут обойтись, а мне подайте хоть толику смысла. Но смысла нет, а есть Экклезиаст, и солнца канареечный гимнаст всё крутит сальто, даром что зависла картинка обновляемых миров. Ноль смысла, только лица докторов, похожие на сбрендившие луны, над пациентом кружатся, а тот глаза откроет (жив он или мёртв?) и забубнит: «Я вот о чём подумал…» * * * Заживаться — значит зашиваться, неуклонно двигаясь к концу. Извини придурка, друг Гораций, за привычку к красному словцу. Заживаться — значит быть сражённым, отражённым в призраке Творца, тоже, между прочим, отражённом и не чуждом красного словца. Сколько душ, трепещущих на мушке, угасает без небесных виз, но летят душители и душки в свой карикатурный парадиз. Вот и вся, Гораций, справедливость. Только что предъявишь миражу? Но скажи товарищу, на милость… Или нет, я сам тебе скажу: «Заживаться — значит оставаться одному в преддверии зимы, со зловредным призраком общаться, замирать на каждое «замри». Стоит ли, Гораций, притворяться? Мы, Гораций, списаны уже. В мираже возможно задержаться, но зачем болтаться в мираже?" «Мир, конечно, жуток, но прекрасен», — дует ветер в уши ворчуну. И кивает тополь или ясень. И жужжит, копируя пчелу, лайнер, заходящий на посадку. И в гончарнях лепят облака. И танцует пьяница вприсядку у дверей пустого кабака. «Nevermore, — я отвечаю. — Never- more", — и над могильною плитой скарабей выкатывает в небо бесподобный шарик золотой. * * * Апрельский вечер. Кучер в небесах восточным ветром хлещет кучевые. Проклёвываясь, звёзды смотрят в сад, заросший сорняками. Круговые орбиты толстых чёрно-синих мух над бельевой построены верёвкой. Вороны, прогоняя птицу Рух, бранятся, как базарные торговки. А птица Рух, отвоевав клочок пространства, похваляется плюмажем и совершает квантовый скачок, навеки исчезая из пейзажа «Я видел чудо! — мальчик говорит, на лоджию закатывая велик. — Хвост изумруден, а глаза — нефрит, а крылья…" Но никто ему не верит. * * * Хочу, чтоб ты была жива. А время медленно, но верно свои вращает жернова, и головою Олоферна в белёсой дымке облаков висит багровое светило, чтоб город, полный двойников, ночная жуть не охватила. Но жуть вернётся взять своё согласно графику дежурства, и в ней гнездо себе совьёт фантом, в котором окажусь я. Старик, лежащий на снегу, или юнец длинноволосый, здесь каждый снится двойнику, глаз не смыкающему вовсе. Чем ближе утро, тем темней, но вот зарю бросают в окна. Как в этом городе теней невыносимо одиноко! Ты притворяешься, что спишь. Я глажу голову шакалью. Всё кончено, остались лишь метаморфозы Зазеркалья. © Михаил Дынкин © Aldebaran 2021 |
| Просмотров: 9 | Добавлено: 02/02/26 в 10:46 |