Росчерки стай снова начали небо корябать,
Осенью купол дождями напитан и мглист.
Терпкая тяжесть медовых налившихся яблок
Ветви деревьев сгибает почти до земли.
Я, как Ньютон, опасаясь, что стукнет мне по лбу,
С полной корзиной слежу за грозой вдалеке.
Яблоки всюду. Дом ими под крышу заполнен,
После рассыплю добытое на чердаке. 
Запах сочится сквозь щели – и пряный, и горький –
Кружит мне голову сладостью, словно вино.
Бабушка яблоки чистит и режет на дольки,
Выбрав на кухне привычный обломанный нож.
Даже среди суматохи движенья спокойны,
Руки, как прежде, умелы и делу верны.
Пусть громыхают под крышей семейные войны,
В жизни её было две мировые войны.
Смотрит за мной, с бесконечным терпением учит,
Я лишь в ответ огрызаюсь: мне вечно видней.
Вновь называет то маленькой, то просто внучкой,
Но не желает по имени, данному мне.
Скучно сидеть: начинаю крутиться и ёрзать.
Яблоком катится в вечер обычный наш день.
Я говорю: снова слушает очень серьёзно,
Будто есть важное что-то в моей ерунде.
Скоро за окнами станет тоскливо и сыро.
Листья улягутся толстым ковром на земле.
Бабушка похоронила и мужа, и сына,
Но мне казалось: ей жить ещё тысячу лет.

...А тишина пахнет пылью и сладким сиропом,
И не изгнать прочь из памяти приторный дух.
Только деревья понурились, словно сироты,
Яблоки россыпью стынут в забытом саду.
Осень окрасила листья в карминово-рыжий,
Запах плодов пробивается через гнильё.
Бабушки нет...
Но я выживу, надо бы выжить.
Ради неё.