…Чайка из чакры, забывшая к вазе путь,
роза ирландская – трепета времени жертва,
соотношение запонки и манжета,
остервенение сердца, бьющего в грудь, –
клаустрофобия чувства и разума разве
не поражает нарывами, язвами насмерть?
В скуке простого числа от себя отдохнуть,

гжелью желе, иероглифом, бюстом сугроба,
в кофе, корицей избитом, гадательной гуще
прошлого, что интегрирует чаще и гуще,
интерполирует происки страха сурово
на перекрёстки спокойствия силы и воли,
то, чем не могут похвастать рабы да изгои,
вирус, микроб, параллель и смотрящие в оба.

Так приходящий в себя от ожога на пляже,
вытряхнет сон, как песок, и прикроет рукою
то, что уже взбунтовалось, противясь покою,
то, что в небрачное ложе с лосьоном не ляжет,
и, независимо от категории раны,
будет стыдливо искать равнобедренных, равных,
что в треугольник его умещаются. Я же

где-то поблизости сущностью немощной чахну:
то ли, за чайкой гоняясь, забыла про чакру,
то ли, шипов наглотавшись, прикинулась розой,
где-то естественной, где-то не очень тверёзой…
Запонку солнца в манжет облаков застегнувший
энтузиазмом спасает заблудшие души,
время от времени разум включая, чтоб сразу
вспомнить ирландскую розу.
И чайку.
И вазу.