был карандаш. ещё тетрадь была в забытом доме на краю села, где опускались облака на крышу, а я писал про дом и облака, и возвращалась на круги строка, и выходил из круга шишел-мышел.
была ноль пять из местного сельпо, ещё трещал будильник ночью, по которому я выходил на воздух. там ветер целил мне в лицо и грудь, и на ладонь садился отдохнуть, и исчезал в непостижимых звёздах
была кровать и шаткий табурет, по мостовой шагал парад планет, ведро гремело, вечность грохотала, но стоило привстать из-за стола — незавершённость сущего и мгла терялись в разветвлениях фрактала
бренчал амбивалентный карнавал, под этот звон я напрочь забывал, что надо забежать ещё в сельпо мне. гудели так тревожно провода… была ли рядом женщина тогда — не помню (с) Мигов
я бедно жил – тетрадь да карандаш. сводил концы с концами, иногда знакомым поздравления ваяя, писал о том, как дорог юбиляр, как неподвластен он календарям и год от года близких удивляет.
хозяин щедро водки наливал, а поутру трещала голова, будильник вместе с ней трещал нещадно. я по нему на воздух выходил – там ветер тёрся в области груди, домашнего питомца замещая.
был табурет. ещё кровать была: когда я напивался добела – меня в ней вечность нежно обнимала. но стоило объятья разомкнуть, я снова выбирал всё тот же путь, теряясь в разветвлениях квартала.
бренчал сосед, кричали петухи. мои амбивалентные стихи просились и на свалку, и в двухтомник. тогда я понял или не тогда, что все мои творения - вода, не помню.
