Чуньюй

Потерянный, непонятый никем, ты — палочка в Божественной руке — рисуешь иероглиф на песке, как в детстве научил тебя наставник. В нем жизнь и свет, тоска по небесам, Всещедрого Владыки дивный сад и милости медовая роса, лежащая на ароматных травах. В нем боль — как плети яростный удар, осколки металлического льда, который просто унесет вода, собою душу горькую наполнив.

Ты линию уверенно ведешь сквозь гарь, туман, изменчивую ложь, сквозь пустоту и холод лишних слов к высокому небесному престолу — далекий путь на много-много дней. Насмешки и побои не больней, чем застарелый лед на самом дне усталых глаз, чем безответность слабых, жестокость сильных, алчность и порок, чем безразличье лицемерных строк.

Безмолвной рыбой раскрывая рот, ты можешь лишь смириться с этим рабством, закрыть собой хоть раз, подставив грудь, и с ними до конца пройти их путь, бездомному ребенку протянуть кусок засохшей просяной лепешки и, больше не имея ничего — пыль, камни, необъятный небосвод и голос в сердце, ясный и живой, ты отряхнешь оставшиеся крошки, и подлетевший голубь их склюет, и россыпь точек, отзвук дальних нот он унесет тому, кто ждет, тоскуя, рисуя тот же символ, тот же знак. Тебя, блуждая, ищет в тонких снах, в Дитайчжизяна торопливых струях. За сотни ли ты чувствуешь его, и длится ваш безмолвный разговор, и линии просвечивают сквозь пространство четырех земных пределов. В холодных путах ливней и снегов не нужно встреч, иных не нужно слов, лишь только бы спускаясь в страшный ров, твоя любовь по-прежнему горела.

В тугом клубке запутанных дорог того, кто нищ, потерян, одинок, притянешь за разрушенный порог: «Иди сюда, а то совсем продрогнешь!» Тебе, прижавшись, путник у огня доверит сон свой зябкий охранять.

Ты угольком напишешь на камнях единственный заветный иероглиф.