Сколько их – кто не дожил, не дошел? Нет даже лиц. Синим химическим карандашом – Девять страниц.
Голод блокадный писал без затей Буквы свои. Девять страниц – только даты смертей Целой семьи.
Это потом в полевых вещмешках Их принесут На просолённых солдатских плечах В Нюрнбергский суд.
Это потом доверять дневникам Станут мечты Девочки в городе, где по утрам Сводят мосты.
… «Таня одна…» И завыли гудки Траурный марш. Ангел тихонько из детской руки Взял карандаш…
Баллада о целлулоидных пупсах
Целлулоидные пупсы, ручки-ножки на резинках, Производства Ленинграда (что на Охте, химзавод), Едут в детских чемоданах, узелочках и корзинках, И не слышат: кто-то плачет, кто-то мамочку зовёт.
И не слышат: стонут рёбра старой баржи от напора Ветра встречного с востока, лютых ладожских валов. И не слышат: стонет небо, гнётся небо, рухнет скоро – Вместе с рухнувшей из тучи стаей воющих «крестов».
И с тяжелой черной каплей, просочившейся в ладонях, Побелевших на штурвале… Не успел наш военлёт… «Крест» дымит. Но баржа тонет… И холодный мир бездонен. И на день девятый – сверху нарастает ломкий лёд.
… Целлулоидные пупсы из распавшихся корзинок Поднялись со дна, лишь время невской кровью истекло. Куклы, помните ладошки – вас несли из магазинов? … Неживым ответить нечем сквозь музейное стекло.
На ледяной ладони Ладоги
Они всё знают без поэзии, Кто голодали, бились, мёрли: Как финский нож солёным лезвием Торчит, костлявый, в невском горле,
Как в свете фар сияют радуги, А смерть столбом снарядным брызнет – На ледяной ладони Ладоги Упрямо бьётся жилка жизни –
Как метроном считает хлебные, То ли мгновенья, то ли крошки… Что могут речи все хвалебные Добавить хоть к одной бомбежке?
К тому, что выжившими прожито? Поверим ли, что так бывает? Пока вы судите, итожите, Их ветер в раны – убивает.
Уйдут они, и как же вспомним мы То, что навечно помнить надо? Бессильны рифмы и синонимы К словам «Война», «Герой», «Блокада» …
