Решил — за правдой — на войну,
устав от правды на гражданке.
Из сердца вытряхнул весну,
молчал и пиво пил из банки.

Курил ашотовский табак,
и горло драли клочья дыма.
Котлы мусолили тик-так,
фонарь с тоскою херувима
из темноты глядел во тьму
его души, в которой злоба
на превративших мир в тюрьму
законодателя и сноба,
в судейской мантии хлыща,
на прохиндея прокурора
и на банкира, суть клеща,
взывая к штурму, как Аврора,
давала вновь за залпом залп,
но штурма не было, а было
в мерцании рекламных ламп
в достатке памперсов и мыла.

Перекурив минуток пять,
он двинул медленно на запад,
чтоб отбивать за пядью пядь,
и дождь весенний тихо капал.