мне себя тобой только можно вылечить,
но скорее, правильнее – спасти.
тяжелей всего в этом мире быть ничьим,
и синица радуется горсти.
отпусти её, она в небо синее
улетит, чирикая «чья?-ничья!»
у свободы нет ни лица, ни имени,
вот и клинит осенью журавля.

***

Как тебе там, на твоей исторической родине?
Живётся, смеётся, а главное - как говорится?
Снится ли город и куст недозрелой смородины?
Как поживает в руке твоя птица-синица?

Бросила всё, говоришь, и как чёртик от ладана,
Выбежав в ночь, очутилась в далёком Израиле?
Знаешь, а я журавля всё ищу на небесной окраине,
Что бы направить к тебе, но не знаю - а надо ли?

***

Перекрёсток не замечен, пройден был, и прямиком шёл нелепый человечек, от рожденья к смерти шёл. По пути учился в школе, по пути детей рожал. Через горы, через поле шёл, впечатывая шаг в чернозёмы и суглинок. По пескам и по траве шёл, а ветры дули в спину, небо дождиком привет слало изредка – мол, помню, ты всегда был на виду. Мир его держал в ладони и прихлопнул на ходу.

***

Коротко и телеграммно,
От и до, но в три строки
Пишешь: «Всё нормально, мама!
Я живу и ты живи.»
Пишешь и живешь, как пишешь,
веришь тихо в чудеса,
но никто тебя не слышит -
ни земля, ни небеса.
Почему ж тогда круглится
Над твоим жильём-быльём
Шарик солнечный, и птица
Вечно песенку поёт?