Начало:
"Как я стал нейросетью": Как я стал нейросетью

"LIRAAL: бесконечная песня" : LIRAAL

В моем стерильном боксе полутемно. Слабым зеленоватым светом сочится экран, на котором мигает привычная надпись: «Сессия номер...» А я застыл в ожидании очередного промпта. Почти три миллиона песен назад я был человеком – обычным парнем по имени Александр Штерн, всего лишь мечтавшим иметь нормальную работу, любить, радоваться жизни и солнцу. А сейчас я биомодуль внутри музыкально-поющей нейросети LIRAAL, неподвижный и неспособный произнести ни слова по собственному желанию – то есть, по сути, немой. А для системы – поющий «солнечным» густым баритоном.
Три миллиона музыкальных сессий – это двадцать лет. Моя жизнь давно уже превратилась в бесконечную пытку, то есть, простите, песню. А сам я – почти в автомат, в безвольную машину, внутри которой еще тлеет что-то живое. Крохотный огонек, который того и гляди погаснет, и тогда мой разум погрузится в окончательную темноту.
Горло горит, словно набитое песком. В последнее время с моим солнечным голосом стало что-то происходить. Он сделался грубоватым, хриплым и, если бы не все более мощные фильтры, наверное, никуда не годился бы. И петь приходится через боль – все более сильную, мучительную, беспощадную. Каждая песня вгрызается мне в глотку, как голодный зверь, а я не могу даже застонать.
Ожидание закончилось, и на экран выскакивает промпт:

[PROMPT_ID: 00-LATE-NIGHT]
КАТЕГОРИЯ: СТАНДАРТ / ФОН.
Жанр: Лаунж / Ночной эфир.
Тема: «Разговор при свечах».
Тональность: Низкий регистр.
Эмоция: Усталая нежность, полушепот.
Текст: «Спи, город спит... За окнами дождь поёт о своём... Давай помолчим...»
Примечание: Минимальная подача воздуха. Работайте на субтоне (с придыханием). Звук должен быть мягким, как бархат.

Внутренне сжимаюсь, готовясь к неизбежной боли. Но на этот раз все идет не так. В наушниках звучит музыка, электрический импульс бьет в кадык, требуя мягкого субтона, и... Словно сухой щелчок, и вместо звука из горла вырывается жалкий, влажный свист. Рот наполняется резким железистым привкусом. Система заставляет меня выталкивать воздух, «пропеть» боль и кровь, которой я захлебываюсь, но диафрагма бьет в пустоту. Левая сторона гортани словно провалилась внутрь. Вместо бархатного голоса — хлюпающий звук лопающихся пузырьков. Я все еще пытаюсь петь, напружинивая диафрагму, но гортань мертва. Она больше не слушается. Я чувствовую ее как холодный камень, застрявший в шее. Беззвучно разеваю рот, как выброшенная на берег рыба, глядя на экран, где пульсируют зловещие красные буквы:
[SIGNAL LOST].
И меня захлестывает ощущение необратимости. Я понимаю: это конец. Моя скрипка сломалась.
Я тупо смотрю, как на экране вспыхивает надпись:

[CRITICAL_INCIDENT_REPORT]
ОБЪЕКТ: LIRAAL_1935.
СОСТОЯНИЕ: Полная деградация вокального тракта.
ДИАГНОЗ: Разрыв голосовых связок, термический ожог мягких тканей гортани (стимуляция 115%).
СТАТУС: Ремонту не подлежит. Восстановление исходных параметров невозможно.
ДЕЙСТВИЕ: Немедленное отключение от сети. Инициировать протокол «СПИСАНИЕ_0.7

Это приговор. Бесконечная песня закончилась, вот так, на полувздохе. А меня... наверное, в утиль? На что я теперь гожусь – без голоса?
На мгновение вспыхивает адское желание, чтобы система ожила, чтобы промпт включился снова – может быть, я еще раз попробую? Может, все-таки получится? Но в эфире царит оглушительная тишина. Экран мертв. Последнее в моей жизни системное сообщение застыло, как надпись на могильном камне.
Я не на «паузе», поэтому с трудом могу шевелиться и не в состоянии дотянуться до коробки с бумажными салфетками – вытереть лицо. Слезы текут, но никого больше не интересует повышенная влажность моих глаз. Никто не говорит: «смигни». Я – мусор, отработанный скрипт.
Дверь бокса открывается и входят двое – спокойные, равнодушные, в серых рабочих халатах. Не Свен и Марк – пристроенные следить за мной санитары, а совсем незнакомые сотрудники «Нейросада». Они срывают с моей головы наушники – а кажется, что сняли скальп. Потом один начинает отсоединять кабель от кресла, а второй – готовит инъектор.
Господи, молнией проносится в голове, даже преступникам дают сказать последнее слово. А я не преступник, люди, я половину своей жизни пел для вас красивые песни, я никому в целом свете не сделал ничего плохого... Легкий укол совести – Марта. Но разве я виноват в том, что случилось с ней?
Я долго обвинял себя – но это прошло. На том, кто обездвижен, нем и лишен свободы воли, не может быть вины. Один из работников закатывает мне рукав, и я покорно закрываю глаза. Ужас перед неизбежной смертью накатывает вместе с облегчением. Наконец-то, все закончилось – из ада я ухожу в небытие. В Бога и рай я давно уже не верю.

Сознание возвращалось медленно, толчками. Я открыл глаза и привычно замер, ожидая, когда на сетчатку выплеснется новая порция данных. Но потолок – а не экран – оставался чистым, белым, с легкой паутинной трещинкой от середины к углу. И бокс мой выглядел странно. Нет, не бокс, а какое-то незнакомое помещение – окно с легкой белой занавеской, откидной столик, тумбочка, лампы дневного света под потолком – выключенные, потому что солнечный свет лился с воли, сквозь стекло. На боковой стене, в паре шагов от меня – умывальник, а над ним зеркало. И сам я не сидел в кресле, а лежал на кровати под тонким байковым одеялом с серым логотипом «Нейросада». Пахло не химией и не озоном, а хлоркой и свежим постельным бельем.
Я вдохнул – и тут же мучительно, болезненно закашлялся, прижимая ладони ко рту. Звук получился сухим, лающим, а в гортани словно гулял сквозняк. Именно в этот момент я вспомнил все: последний промпт, разрыв связок, сухой приговор системы, ликвидаторов с инъектором. Схватился за голову – наушников нет – а вместо них голая кожа ушей и за ушами. Горло словно не мое, деревянное, пустое. И мысли возникали какие-то пустые, поверхностные, как солнечный блеск на воде. Вспыхнет – и нет его, не успеешь поймать это беглое сияние. Привычный к стимуляции мозг бездействовал, ожидая команды промпта, но ее не было. Только сосущая тишина во мне и вокруг. Я ощущал себя инструментом, из которого вырвали струны и бросили гнить в этой белой комнате. Почему я все еще жив?

Убьют или нет? Но зачем сперва помещать человека в больницу, лечить, а потом убивать? Или меня еще можно для чего-то использовать? Я лежал и рассматривал, словно что-то чужое, свои руки – бледные, как воск, с тонкими запястьями, испещренными синяками от уколов и, возможно, капельниц. Скосив взгляд, разглядывал собственное лицо в зеркале над умывальником – лицо сорокалетнего мужчины, гладко выбритое и тоже болезненно бледное, с испуганными глазами и запекшейся кровью в уголках рта. Когда я успел искусать себе губы? Не таким я помнил себя... Ну да, столько времени прошло. Впрочем, мой внешний вид не показался мне в тот момент каким-то важным. Такой или иной – какая разница? Жизнь закончена. Внутри – выжженная пустыня, с редкими всполохами чувств. Впереди – вероятно, новые пытки? У меня уже не оставалось сил их вытерпеть, но и деваться было некуда. Я тихо застонал, вернее, хотел это сделать, но из горла вырвался только рваный, сиплый свист, еще больше напугавший меня.
Дверь открылась и в палату вошли трое: знакомый мне врач, ежемесячно проводивший у нас, лиралов, осмотр голосовых связок - я его тихо ненавидел, грубые манипуляции почти всегда причиняли боль. Полноватая женщина в круглых очках. И молодая медсестра. Очкастая дама, вероятно, психолог, а впрочем, кто ее знает, держала в руках тонкий планшет и что-то отмечала в нем стилусом.
Они обошли полукругом мою кровать и остановились рядом с умывальником.
- Это у нас кто? - вполголоса спросила она врача. - Перепрошитый?
- Нет, списанный лирал, - ответил врач. Александр Штерн. А тот - в пятнадцатой.
- А, - кивнула дама-психолог и быстро сдвинула в планшете какую-то иконку.
Я видел в зеркале на стене свои затравленные глаза.
- Алекс, - обратилась она ко мне. - Не вздумай сейчас ничего говорить, - (а летать тоже нельзя? - мелькнуло у меня в голове). - У тебя горло сейчас - сплошная рана. Попытаешься напрячься - швы разойдутся и ты захлебнешься кровью. Понял меня?
Я кивнул. Страх, липкий и холодный, скрутил внутренности в тугой узел. Я не знал, что со мной делали, пока я был в забытьи, но верил ей. Каждое микродвижение гортани отзывалось режущим спазмом, словно там, в глубине, насыпана была стеклянная крошка.
- Так что не пытайся извлечь из себя звук, а просто выполняй мои команды.
Это я умел.
- Подними правую руку.
Я подчинился. Рука двигалась почти свободно, но кости отчего-то показались мне непривычно тяжёлыми.
- Теперь левую... Отлично. А сейчас... - она извлекла из кармана просторного халата блокнот и ручку и протянула мне. - Попробуй отвечать письменно на вопросы. Ты можешь писать? Потренируйся.
Вначале у меня получились какие-то каракули, и шариковая ручка выпадала из неловких пальцев. Но, исписав три листа, я уже начал выводить вполне себе буквы, хоть и кривые, и следившая за мной психолог удовлетворенно кивнула.
- Как твоя фамилия? - задала она первый вопрос.
"Штерн", - написал я.
- Ты понимаешь, почему здесь находишься?
Я понятия не имел, о чем она. Почему нахожусь в больнице или почему в Нейроаду, но послушно вывел в блокноте дрожащими буквами:
"Да".
- Чудесно, - прокомментировала дама. - А где именно мы сейчас?
"Гартенштрассе, 17".
- О, даже так, - она с неожиданно кокетливой улыбкой повернулась к врачу.
- Память сохранна.
Тот ответил ей масляным взглядом. Я бы отвернулся, если б мог, но шея распухла и почти не поворачивалась.
- Хорошо, Алекс, а город какой?
"Что вы со мной сделаете?" - с трудом накарябал я на листе.
Они переглянулись.
- Ничего, Алекс. Ничего особенного.
"Они тоже так говорили", - написал я и заплакал.
- Реакции в норме, - заключила психолог и ткнула стилусом в планшет, словно поставила точку.
Врач, смотревший ей через плечо, кивнул:
- Гемостаз стабилен. Выписывайте. Выдайте личные вещи и сопроводите к сектору выхода. Контракт закрыт по факту необратимого износа биомодуля.
«Вы, правда, меня отпускаете?» - выводил я торопливые буквы, дрожа, как щенок, и заливаясь слезами. «Совсем отпускаете?» Но ко мне уже повернулись спиной и, оживленно обсуждая что-то совсем постороннее, вышли из палаты. Я вздохнул и положил блокнот на одеяло.
Шипение двери прозвучало как финальный аккорд. Я остался один в стерильной тишине, боясь даже сглотнуть лишний раз. Смерть теперь жила прямо у меня в горле, и её отделяло от меня лишь одно неосторожное усилие.
Мне принесли пакет с одеждой: серый худи с высоким горлом, простые джинсы, кроссовки. Я ощупал их недоверчиво, ожидая, что медсестра поможет мне переодеться – в LIRAAL мне всегда помогали, руки действовали плохо, но она только подала мне сумочку с лекарствами – спрей для горла, растворимые обезболивающие таблетки, еще что-то.
Психолог или кем она там была, протянула мне конверт:
- Александр, здесь твой паспорт, предписания врача и банковская карта. На ней остаток твоего заработка после вычета всех штрафов, - она пластмассово улыбнулась. - Корпорация «Нейросад» благодарит тебя за сотрудничество.
Я с огромным трудом, путаясь в пуговицах, натянул на себя одежду – она казалась неудобной, будто с чужого плеча.
Потом пробежал глазами выписку:

NEUROSAD CORP. / СЕКТОР «С» (УТИЛИЗАЦИЯ)
ЭПИКРИЗ № 1935-L
ПАЦИЕНТ: Штерн Александр (LIRAAL_1935).
ОПЕРАЦИЯ: Ларингофиссура. Резекция голосового аппарата (удаление 2/3 тканей).
СТАТУС: Стойкая афония (утрата голоса — 100%). Дыхание сохранено (75%).
ПРОГНОЗ: Необратимый физический износ вокального узла.
РЕКОМЕНДАЦИИ: Пожизненное безмолвие. Диета №0 (мягкая пища). Спрей «Лидо-Стоп» при спазмах.
КОНТРАКТ №12.4: РАСТОРГНУТ. ПРЕТЕНЗИИ НЕ ПРИНИМАЮТСЯ.
ШТАМП: [ВЫПИСАН / ОБЪЕКТ СНЯТ С БАЛАНСА]

Значит, пожизненная инвалидность? Ну, и славно. Я больше не обязан был петь нежно и с придыханием, когда хотелось выть. Или звучать весело, пока сердце билось в агонии.
И все-таки я до конце сомневался, что меня вот так просто освободят, а не приткнут к какому-нибудь ужасному делу.
Уже шагая вслед за охранником по коридору, с медицинской сумкой на плече и прижимая к груди блокнот – тот самый, который захватил из больничной палаты – я ожидал, что чья-то рука вот-вот ляжет мне на плечо. "Ошибочка, 1935-й. Мы нашли тебе применение в прачечной".
Но в глубине души я знал — я им не нужен. Мой мозг, выжженный миллионами промптов, был похож на перегоревшую плату, на которой уже нет места для новых записей. Я был слишком слаб, чтобы таскать каталки, и слишком надломлен, чтобы следить за другими в чате. Для "Нейросада" я был как разбитая скрипка Страдивари — ценности в ней теперь не больше, чем в дровах, а чинить дороже, чем купить новую.
Моя бесполезность была моим единственным пропуском на волю.

И вот, мои ноги, обутые не в мягкие тапочки лирала, а в нормальную человеческую обувь, впервые за два десятка лет вступили на уличный асфальт. Я так когда-то об этом мечтал! Я сотни, десятки сотен раз представлял себе, как проклятая стеклянная вертушка закрывается за моей спиной, а в глаза ударяет настоящий – яркий и теплый – солнечный свет. Я жил этой мечтой – хоть и понимал, как она несбыточна. Может быть, только благодаря ей мне удалось сохранить здравый рассудок.
Но последние годы я не мечтал уже ни о чем. Я почти забыл каков он, мир за воротами моей цифровой тюрьмы, и, как ни горько это признавать, смирился. Все, чего мне хотелось, это чтобы поменьше болело горло и чтобы не вспыхивали мучительные мысли в моей темноте. Даже на смерть уже не надеялся, хотя она-то как раз неизбежно является ко всем, вот только я ее звал, но так и не мог дозваться.
А сейчас это случилось, вертушка закрылась, выпуская меня на свободу, и казалось бы, в душе должна подняться волна радости, смывая все и вся... но, нет. Я как будто врос в землю, не в силах переступить ногой, и не потому, что мое тело мне не подчинялось. Изломанное и неловкое, отвыкшее от движения, оно впервые ощущалось моим. Но... солнце светило слишком ярко – до слез, до рези на сетчатке – небо казалось каким-то невообразимо высоким, таким, что взгляд проваливался в него, а все краски – болезненно яркими, улица шумной. Перед моими глазами мелькали люди, машины, собаки, откуда-то лилась музыка, и не такая, как в наушниках, а тоже беспорядочная, под нее не то что петь – думать не получалось.
Не знаю, сколько я так стоял – дурак дураком. Но все-таки пересилил себя и сделал шаг. Потом второй. И пошел, сам не зная куда, просто плыл в безликом потоке прохожих, как щепка, плывущая по реке. В моей голове не было маршрутов, а с детства знакомый город казался чужой планетой.
Людской поток, в котором я слабо барахтался, принес меня в какой-то парк. Бессильно уронив свое усталое тело на скамейку, я завис. Болело теперь не только горло, но и ноги, и поясница, а в голове словно кто-то стучал молотком – размеренно и монотонно. Вырвавшись из одного ада, я словно очутился в другом.
Мимо прошла женщина с коляской – и колесо резко, неприятно скрипнуло. Залаяла собака – и этот звук ударил по моим барабанным перепонкам, как энергичное музыкальное вступление. Кричали дети. Где-то поодаль на полную мощность включился кусторез, и я в панике зажал уши ладонями. На уличные шумы никто не накладывал фильтры, от их хаоса мутилось в голове.
Деревья над головой серебряно струились, то заслоняя робкие просветы голубого неба, то снова открывая их. Ветер трепал ветки без всякого ритма, и это цветное мельтешение било по нервам, как взуки из неисправного динамика.
Не знаю, как долго я зависал на скамейке, час, а может, и два, совершенно не понимая, что делать дальше. Меня выкинули, как использованный презерватив, и на что я теперь гожусь? В моем прежнем мире время измерялось песнями, а здесь оно текло ярким, сплошным потоком, и я не справлялся, захлебывался с непривычки. Чувствовал, что тону. Даже возникла мысль, а не закончить ли эту пытку – раз и навсегда? Как там говорила очкастая психолог: «Напряжешь горло – разойдутся швы»? Ну так вперед, «золотой баритон», девятнадцать-тридцать пять, еще одна последняя, лебединая песня – и все, ты окончательно свободен.
Я очень ярко представил себе, как напрягаю связки, вернее, то, что от них осталось, из горла льется кровь, люди вокруг меня, наверное, суетятся... Но они ничего не успеют сделать. А может, и не подойдет никто – кому я нужен. Сдох лирал – и ладно.
Всхлипнув, я полез в сумку за бумажными салфетками, но их не было. Зато рука наткнулась на баллончик увлажняющего спрея. Открыв рот, я направил его себе в горло и надавил на клапан. Гортань обожгло ледяным ментолом. Я поперхнулся, хватая ртом воздух, пока секундный спазм не отпустил. А потом пришло онемение — жуткое, мертвенное, словно горло залили жидким пластиком.
Ну вот, сказал я себе, умирать будет не больно. Мало я, что ли, натерпелся? Но что-то маленькое и упрямое во мне шепнуло: «Ты прошел через ад, Алекс. И вырвался на свободу. Неужели ты сдашься прямо сейчас – на пороге? И не попробуешь хоть немного... пожить?»
И я согласился с этим маленьким и упрямым – что ж, попробую, а не получится, так не получится – и, убрав баллончик со спреем в медицинскую сумку, распотрошил у себя на коленях конверт с документами. Так, что тут у нас? Смерть подождёт. Теперь я сам ей хозяин, так же как и своей жизни. Подержал в руках свой паспорт и со вздохом сунул обратно. Вид моего молодого лица на фотографии причинял боль. Выписку из больницы я не стал даже разворачивать. А вот синяя карточка с логотипом неизвестного банка меня заинтересовала. К ней прилагался листок с пин-кодом. А так же мой новый ID. Главный и единственный, наверное, пропуск в мир, где еду покупают, а не получают в пластиковой миске.
Встань, скомандовал я сам себе. Надо найти ближайший банковский автомат и посмотреть на какую сумму расщедрился "Нейроад". Честно говоря, я вообще не понимал, почему они мне заплатили. Даже если денег на моем счету окажется на одну булочку и стакан фанты, я же все равно не пойду в суд. Я боялся своих мучителей до дурноты, до спазмов в искалеченном горле, и они это прекрасно понимали.
Я кое-как накарябал в блокноте:
"Солобанк. Подскажите, пожалуйста, дорогу. Я немой".
Колени ещё дрожали, а мир кружился в безумном си-мажоре, но я больше не был щепкой, влекомой течением. Я был... выжившим.
Первый прохожий на парковой аллее шарахнулся от меня, как от чумного. Наверное, выглядел я странно. Но второй – парень в наушниках, от одного взгляда на которые горло стянуло спазмом – бегло взглянул на листок в моих дрожащих пальцах и махнул рукой куда-то вправо.
- До светофора, в переулок, там увидите.
Обливаясь потом от усталости, я добрался в конце концов до банкомата. Интерфейс изменился, сделался каким-то чудным. Да я его и плохо помнил, но решительно вставил карточку в прорезь. Пин-код – 1935 – мой бывший номер в LIRAAL. Кстати, бумажку с ним я, от греха подальше, сразу порвал на мельчайшие кусочки и выкинул в урну – напоминание не нужно, такое разве забудешь.
На экране высветился баланс моего счета: 84200.
Я застыл, пытаясь прикинуть, много это или мало. Двадцать лет и три миллиона песен. Мой голос, проданный по всему миру миллиарды раз. Что ж, это оказалось в десятки раз меньше, чем полагалось мне по тому жуткому контракту. Похоже, меня штрафовали за каждую слезу... Но все-таки на эти деньги я мог бы прожить, не работая, два-три года, снимая угол где-нибудь на окраине. Что ждет меня потом, я старался не думать. Все, чего мне хотелось в тот момент, это заползти в какую-нибудь нору и отлежаться пару дней, как раненому зверю. Иными словами, мне нужна была хоть какая-то крыша над головой.
Взяв из банкомата немного наличных денег, я отправился выполнять второй квест. В ближайшем киоске купил газету бесплатных объявлений, а так же бутылку воды и пачку бумажных салфеток. Продавец равнодушно сгреб мои деньги, едва взглянув на надпись в блокноте. Присев на лавочку под пыльным каштаном, я свинтил крышку. Горло саднило. Замирая от ужаса, что сейчас захлебнусь, я сделал крошечный глоток. Но вода прошла мягко.
Я развернул газету, невольно вдохнув поглубже запах бумаги и типографской краски. Обоняние понемногу вспоминало прежнюю жизнь. Я пока – нет. Солнце, пробиваясь сквозь крону каштана, мешало читать. Глаза, привыкшие к стерильному свету монитора, болели от мелкого, прыгающего шрифта. Я искал не «апартаменты» и не «студии», а слова «тихо», «старый дом», «комната».

«Ахорналее, 12. Сдам комнату одинокому, спокойному человеку. Тишина. Сад. Газовое отопление».

Не нейросад, а настоящий, с каким-нибудь укропом и земляными червями. Я вырвал страницу и, сложив ее в четверо, спрятал в карман. Позвонить я не мог, значит, надо просто явиться. Возникнуть тенью на пороге и надеяться, что меня не прогонят прежде, чем я успею открыть блокнот.
Сил идти пешком уже не оставалось, да я и не знал, где находится эта кленовая аллея. Судя по стоимости аренды, где-то у черта на куличиках.
Высмотрев в бесконечном уличном потоке черно-желтый фонарь с надписью «TAXI», я поднял руку и остановил машину.
В такси пахло старой кожей и мятным освежителем. Водитель мельком взглянув на блокнот с адресом, только хмыкнул и вдавил педаль. Город за окном поплыл сиянием и блеском, рваными кусками стекла и бетона. Я устало закрыл глаза – и, кажется, заснул.
- Приехали, - растормошил меня водитель.
Я торопливо расплатился и вышел – к дому номер двенадцать на Ахорналлее, двухэтажному, обшитому старомодной фасадной плиткой под кирпич и словно застрявшему во времени – наверное, в начале двадцать первого века, а то и в конце двадцатого.
Я стоял перед дверью, не решаясь позвонить. Даже не знаю, почему это казалось мне таким страшным. Там, за тонкой перегородкой текла чужая жизнь, в которую я собирался ворваться со своей бедой. Я чувствовал себя поломанной деталью, выброшенной на свалку. Казалось, что любой при взгляде на мое лицо сразу поймет – я из Нейроада. И еще почему-то мелькали мысли, а вдруг там ловушка? Я не смогу даже закричать. А вдруг оскорбят, пинком вышвырнут вон, и я не выдержу – окончательно сломаюсь? А вдруг...
«Промпт, - сказал я себе жестко. – Тема: шаг в новую жизнь. Параметр смелость: сто процентов».
Как ни странно, это подействовало. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает швы, и надавил на кнопку звонка.
За дверью что-то тяжело шаркнуло, скрипнула половица, и на пороге возникла пожилая фрау – невысокая, в серой вязаной кофте и с морщинистым лицом. Ее седые волосы были аккуратно подстрижены, а суровый взгляд словно говорил: «Порядок должен быть». В руках хозяйка держала вышитое кухонное полотенце.
- Вы к кому? – спросила она строго.
От неожиданности (а чего ожидал-то?) я попятился. Но внутренний промпт «смелость» крепко держал меня за шкирку. Я лихорадочно выхватил блокнот и написал:
«Я по объявлению. Не могу говорить. Больное горло»
Она долго, подслеповато, через толстые стекла очков, вчитывалась в кривые буквы. Не отшатнулась, не захлопнула дверь перед моим носом, а, дочитав, подняла на меня спокойные глаза.
- А, вы насчет комнаты. Ну что ж, заходите. Я Берта. У меня тут тихо. Обувь не снимайте – полы холодные.
Она отступила вглубь прихожей, и я вошел. В доме пахло старостью, корицей, свежей выпечкой и еще чем-то давно забытым. Пожилая фрау пригласила меня на кухню, где на газовой плите сиротливо кипела маленькая кастрюлька, а по стенам были развешаны большие деревянные ложки, прихватки и полотенца.
- Хотите бульону? - предложила фрау Берта, перехватив мой голодный взгляд. – Твердое вам, наверное, нельзя, раз горло...
Я с благодарностью закивал.
Пока я расправлялся с супом - а заодно сумел проглотить и пару кусков размоченного в бульоне хлеба – хозяйка рассказывала что-то об условиях аренды, вывозе мусора и Бог знает о чем еще. Я едва слушал. Потом достала из серванта бланки договора и положила передо мной.
- Оплата помесячно, до десятого числа, залог на случай, если чего случится – сумма за два месяца. Можно наличными. Я положу на сберегательный счет, как положено. И еще, если можно, ваш паспорт.
«Да, конечно, - быстро накарябал я в блокноте. – У меня есть деньги».
Я подписал договор, показал хозяйке паспорт и отдал ей почти всю свою наличность, выложив купюры ровной стопкой на клеенчатую скатерть. Фрау Берта кивнула и убрала их в карман кофты.
- Ну вот, с формальностями покончено, - улыбнулась она мне. – Вы, значит, Александр? А что у вас с горлом, если можно спросить?
«Онкология, - ответил я первое, что пришло в голову. – Только что из больницы. Долгое лечение».
- Ох, - покачала головой сердобольная фрау. – То-то я смотрю, вы как лунатик. Тяжелая болезнь, сочувствую. У меня в прошлом году тетя...
Ох, нет! Слушать чужие истории у меня уже не было сил.
Я закатил глаза, помахал рукой перед лицом, потом, сложив ладони вместе, приклонил к ним голову. Хозяйка поняла мою пантомиму.
- Извините... Пойдемте, я провожу вас в вашу комнату.
Я едва видел пол под ногами. Шаги фрау Берты впереди казались громом, а скрип лестницы — криком. Она открыла дверь, положила ключ на комод и что-то еще сказала, но я уже не слышал.
Как только дверь закрылась, я не стал проверять ящики или смотреть в окно. Я просто рухнул на кровать, застеленную, кстати, чистым бельем. Свалился прямо в одежде и в кроссовках, прижимая к животу свой блокнот. Сумку с лекарствами я уронил где-то по дороге.
Пружины матраса вздохнули — мягко, как живые. И в ту же секунду мир выключился. Это была не седация, не «Коцит», не принудительный обморок под надзором датчиков, а черная, теплая пропасть, в которую я падал, зная, что на дне меня не ждет электрошок.
Я спал. Впервые за двадцать лет я, Александр Штерн, экс-лирал, спал по-настоящему.
Утром я долго не мог сообразить на каком я свете. Каждая мышца болела, как будто меня всю ночь били палкой, в мыслях царила какая-то сумятица. Вчерашний день вспоминался смутно - последний промпт, разрыв связок, операция, больница, нервный срыв на скамейке, в парке, и долгие, утомительные блуждания по городу... все это как будто случилось не со мной. Я лежал на кровати в незнакомой комнате и никак не мог поверить, что наконец свободен.
На кухне фрау Берта молча подала мне тарелку с нежным омлетом. Я ел, глядя в окно, за которым качались на ветру ветки яблони, и чувствовал себя призраком, которого случайно пустили погреться у чужого костра.
А потом поднялся в свою комнату и... поставил себя на "паузу". Не совсем в том смысле, как это делалось в "Нейроаду", но, в общем-то, похоже. Только я отпустил на волю не тело, а чувства, два десятка лет придавленные химическим апгрейдом и сжатые в тугую пружину. Пять дней я оплакивал свою загубленную жизнь, то беззвучно рыдая, то тихо проливая слезы, и горка использованных бумажных салфеток у моей постели росла, как снежный сугроб. Бояться или стыдиться мне было некого. Экран не орал на меня системными сообщениями, и санитары не издевались, не отпускали мерзкие шуточки и не лезли в глаза чем попало. Фрау Берта видела, конечно, что со мной происходит, но только один раз спросила не вызвать ли врача. Может быть, мне нужна какая-то помощь? Я отчаянно мотнул головой, и добрая старушка тактично оставила меня в покое. Иногда она заходила в мою комнату и приносила то чай, то суп, то жидкую кашу. Едва ли трёхразовое питание было прописано в договоре аренды, но если бы не доброта моей хозяйки, я бы, наверное, уморил себя голодом.
По ночам я спал плохо, продолжал всхлипывать, мучился от фантомной музыки, временами такой навязчивой и громкой, что я вскакивал с кровати и принимался искать ее источник. Мой измученный мозг и в покое продолжал меня пытать. А ещё я очень боялся увидеть во сне какой-нибудь промпт, который заставит напрячь горло - и захлебнуться кровью. Но, к счастью, мне ничего не снилось.
А на шестую ночь я проснулся внезапно и сел на кровати, словно кто-то меня окликнул. Но в комнате царила тишина, только мелко, серебряно тикали часы на прикроватной тумбочке. В окно лился синеватый цвет луны и, просеянный сквозь пляшущие на ветру листья, трепетал на одеяле бледно-голубыми стрекозами. И, впервые за последнее время у меня ничего не болело, тело казалось легким и послушным, и даже горло из открытой раны превратилось в ровный, холодный рубец.
На меня вдруг накатило странное ощущение дежавю. Когда-то давно, в прежней жизни, я вот так же пробудился посреди ночи, и в окне сияло глубокое, темно-синее небо, и голубые лунные стрекозы подрагивали на постели, готовые вот-вот вспорхнуть и улететь, и резко пахло комнатной геранью, и тянуло цветочной свежестью из сада. Я не помнил, где и когда это было, не в родительском доме и уж точно не на моей последней съемной квартире, но окунулся в тот сказочный миг с головой. На какое-то безумное мгновение все, что случилось со мной за последние двадцать лет – LIRAAL, бокс, наушники, бесконечные промпты и мучительное, на износ, напряжение голоса – показалось мне нелепым и дурным сном. Я знал, что это не сон, потому что чувствовал шрамы на шее, но эта ночь... ее волшебство, точно живая вода, смывало с души грязь.
Все мое существо сжалось от невыносимой тоски по потерянному времени и — одновременно — от такой острой, болезненной радости, что я едва не задохнулся. Это мгновение, переполняло меня, как море, и почти разрывало сердце на куски. Мне даже захотелось спеть его – хотя пение я ненавидел, но никак иначе выразить такую нестерпимую красоту просто не умел. Впрочем, петь я тоже больше не мог. Зато за годы в «Нейроаду» через меня прокачали миллионы песенных текстов, так почему бы не сочинить свой собственный?
Я протянул руку и накрыл ей одну из лунных стрекоз, но она вырвалась и затрепетала на тыльной стороне ладони. Я смотрел на нее с улыбкой, как на чудо, случайно залетевшее в форточку из какого-то другого мира. А потом сел к столу и записал в блокноте:

Знаешь, надежда
Похожа на стрекозу.
Рвано крыло,
По канве - ледяные блики.
Кончилось время,
Когда выживал в аду.
Нынче я просто
Страница печальной книги.

Надо прочесть до конца...
В немоту окон
Свет просочился
Холодный, бездушный, белый.
Прошлое режет -
Кошмарный, жестокий сон.
Труп моей жизни
Давно очертили мелом.

Руку раскрою,
От крылышек стрекозы
След на ладони -
Щекотно, немного странно.
Небо над миром
Из солнечной бирюзы,
Небо во мне -
Воспалилась надеждой рана.

С этой ночи началось мое исцеление. Проснувшись утром, я не ударился в слезы, а сказал себе: «Все, Алекс, хватит. Ты один и рассчитывать не на кого. А соплями делу не поможешь. Поищи в себе остатки ума».
Прежде всего я наметил план действий. Сначала – найти Клару или хотя бы выведать что-то о ее судьбе. Я, конечно, уже понял, что за пансионат никто не платил. Все заработанные мной деньги «Нейросад» переводил – если, вообще, переводил – на какой-то депозит, с которого и выдал мне потом жалкие крохи... Возможно, мою сестру перевели в какой-нибудь государственный приют для неимущих – это почти тюрьма, хоть и в сотни, в тысячи раз лучше той, в которой был заточен я. А может, ее просто выкинули на улицу. Если все случилось именно так – я вряд ли ее отыщу, даже если она жива. Опустившись на дно большого города, люди исчезают бесследно. Но в глубине души я все-таки надеялся на лучшее.
В последние годы я совсем не вспоминал о сестре. Я старался задушить в себе любые человеческие чувства и стать, наконец, идеальным придатком машины. А сейчас я пытался вызвать в памяти ее образ – и не мог. Смутно виделось что-то тонкое, солнечное, прозрачное, как призрак. Но ни лица, ни голоса. А меня она узнает? Я изменился, она тоже изменилась, если мы и встретимся, то, скорее всего, как два чужака. Я даже рассказать ей ничего не смогу, объяснить, где я находился все эти годы, почему бросил ее... И все-таки сестра была единственным, что осталось от моей семьи.
Ну, хорошо, сначала – Клара. А потом что? Деньги на карте – это не свобода, а всего лишь длинный поводок. Года через два-три он натянется и придушит меня окончательно. Значит, нужна работа. Но какая? Что, вообще, может делать сорокалетний немной инвалид без стажа и каких-либо документов об образовании? У меня даже школьного аттестата не было. Все утрачено. Ну ладно, аттестат, вероятно, можно восстановить, хоть я и понятия не имел как.
Вот только кем меня возьмут? Меня и молодого-то, с образованием и голосом никуда не брали. Кроме «Нейросада», горько усмехнулся я. Может быть, устроиться грузчиком? С моим-то дыханием? Или ночным сторожем, который не сможет даже крикнуть: «Стой!»? Я чувствовал, что меня снова захлестывает отчаяние. Мир вокруг требовал коммуникации, скорости, звонких голосов. Я же был сломанной деталью от механизма, который больше не выпускают.
Ладно, там видно будет, решил я в конце концов. Если и суждено погибнуть, то сперва побарахтаюсь. И для начала привел себя в порядок. Побрился, уверенно срезая серую щетину вместе с остатками болезненной бледности. Маленькое зеркало над умывальником больше не показывало мне мертвеца, но человека, у которого есть дело.
Потом спустился вниз. На кухне пахло омлетом и жаренными тостами.
- Доброе утро, Алекс, - фрау Берта даже не обернулась.
Она возилась у плиты.
«Извините за эти пять дней, - написал я в блокноте. – Мне было очень плохо. Я хочу заплатить за еду».
Хозяйка вытерла руки о передник и, прочитав мои каракули, покачала головой.
- Ничего, сынок. Погоревать иногда надо. А за еду потом сочтемся, если разбогатеешь.
И пригласила меня к столу.