Часть 3
Конец – это не когда всё заканчивается. А когда кто-то другой берёт твой голос и продолжает говорить



Предисловие

Однажды я поняла, что конец – это не когда всё заканчивается.
А когда кто-то другой берёт твой голос и продолжает говорить.
Может, ты.
Или тот мальчик на облаке, о котором ты скоро узнаешь.
Главное, чтобы кто-то слышал и верил, что:
– лестница ведёт куда-то в облака,
– кошки мурлычут на языке снов,
– старик, переписывающий детство, на самом деле лечит целый мир.

Третья часть – не продолжение.
Это ответ:
– дереву, которое простило зарубку,
– бабушке, которая вязала слова-«прости», «останься», «люблю»,
– памяти, которая живёт в зонте, слониках, часах, остановившихся в 10:47.
Здесь уже нет героя, который боится темноты или учится плавать.
Здесь – человек, который переписывает прошлое, чтобы выжить,
отправляет письмо в прошлое – и получает ответ не словами, а отпечатком пальца и запахом табака. Поднимается по лестнице в облака – и встречает там себя,
ещё не испугавшегося.
Это не финал.
Передача эстафеты.
Ты читаешь – и становишься тем, кто продолжает говорить.

Про то, как дерево научилось прощать

На заднем дворе росло старое яблоневое дерево. На нижней ветке – зарубка. От меня.
Когда я был злой. Когда кричал на маму, а она – на папу, а я – на всех.
Через год вернулся, а на месте зарубки уже была кора. Зажила. Будто и не было.
Я спросил:
– А оно помнит?
Дедушка посмотрел на дерево:
– Конечно, помнит. Но не держит зла. Оно просто даёт яблоки.
Я прижался лбом к стволу и сказал:
– Прости.
Через неделю в грозу оно упало. Не от боли. От старости.

Но весной из пня вылезли два новых побега.
Как будто дерево сказало: «Привет. Продолжаем».

О бабушке и волшебном крючке

Бабушка вязала. Всё время. Даже когда спала, руки двигались, как будто там, во сне, кто-то просит шарф.
У неё был крючок: железный, старый, с царапинами. Я спросил:
– Он волшебный?
– Да, – говорит. Каждая петля – это слово, которое я не сказала.
Я не понял.
– Ну, например, «прости», «люблю», «останься»… Они все там, в полотне.

Я потом стал смотреть на её свитера. И мне казалось, что если развязать – польются слова. Может, даже моё имя.

Про празднование осенних дедов и встречу с фотографиями и историями о предках

Осенью мы стали отмечать День Осенних Дедов.
Собрались у печки. На столе: картошка, клюква, чай. А на стене: фотографии: дед, которого я не знал, прадед, который воевал, и какой-то дядя в шляпе, про которого говорят: «Пропал. Но был смелым».
Я спросил:
– А они бы пришли, если б могли?
– Конечно, – сказала бабушка. – Только бы опоздали. Все наши – опаздывают.

Мы выпили чаю с клубникой за тех, кого нет.
А потом – за тех, кто ещё не родился.
Чтобы знали: их тоже ждут.

Про собаку, которая лаяла на будущее

У соседей была собака – Бычок. Не злая. Но лаяла странно. Не на прохожих, не на почтальона. На пустоту.
– Что ты лаешь? – спрашивал я.
– Он видит то, чего мы не видим, – говорил дедушка.
Однажды я сел рядом. Смотрю, он смотрит в угол двора. Лает. Потом – тихо.
Сидит. Будто ждёт.
Через неделю там появился котёнок. Мокрый, грязный. Вылез из канализации.
Я понял: Бычок лаял не на котёнка. Он лаял на то, что будет. Он видел его до того, как он стал настоящим.
Теперь я думаю: может, все собаки – пророки? Только они не предсказывают войны или землетрясения. Они предупреждают: «Смотри – там, где пусто, скоро будет кто-то».

А может, будущее – оно уже есть. Просто мы ещё не влезли в него, как в старые штаны.

Про парадоксы времени, старость и мечты

Дедушка говорил:
– Когда я был маленьким, старость казалась болезнью.
А теперь – это просто усталость, которая не проходит.
Я спросил:
– А мечты?
– Мечты, – сказал, – молодеют. Они приходят к старикам, чтобы напомнить: вы когда-то хотели быть капитаном, летчиком, героем.
– А теперь?
– Теперь хочу, чтобы ноги ходили. Чтобы память не терялась. Чтобы внук пришёл.
А я думал: время – оно не идёт вперёд. Оно кружит. Мы бежим, а оно стоит. Потом вдруг ррраз, и мы уже старые! А мечты - всё те же. Только просят не о большом, а о малом: «Вспомни меня. Сделай шаг. Скажи „люблю“».

Старость – это когда мечтаешь не о будущем, а о том, чтобы прошлое снова стало настоящим.

Про часы, которые остановились, когда дедушка ушёл

Часы стояли на стене. Тик-так. Тик-так. Дедушкины. С деревянным корпусом и стрелками, как пальцы.
Он их заводил каждое утро. Говорил:
– Время надо кормить, как собаку. Не забудь, и оно не убежит.
Потом он ушёл. Навсегда. А часы – нет. Они остановились ровно в десять часов сорок семь минут. Ни минутой больше, ни меньше.
Я спросил бабушку:
– Почему не идут?
– Может устали, – сказала она. – Или ждут.
Я пытался завести. Завожу, идут секунд пять. Потом – снова «тик… тик…» и стоп.
В десять сорок семь.
Иногда мне кажется: время не сломалось. Оно просто решило остаться там. Где дедушка ещё жив. Где чай на плите, газета на столе, и кто-то говорит: «Ну что, внучек, пошли за грибами?»

А может, время – оно вообще не движется. Просто мы бежим мимо него. А оно стоит и смотрит.

Про зонт, который помнил дождь

У бабушки был зонт. Чёрный, с деревянной ручкой, в форме гриба. Он стоял в углу прихожей и молчал. Даже когда его брали – молчал.
Я спросил:
– Почему он такой старый?
– Потому что он пережил много дождей, – сказала бабушка. – И в каждом капельку чего-то потерял.
Однажды я открыл его дома. Просто так. И вдруг услышал шум, будто дождь пошёл. Только его не было. Ни на улице, ни в окне.
– Ты слышишь? – спросил я.
Бабушка кивнула:
– Это он вспоминает. Зонты тоже помнят.
Я понял: он не просто хранил сухость. Он хранил всё: прогулки с хлебом из булочной, слёзы под ним, смех двух влюблённых, чьи плечи соприкасались под тканью…
И тот день, когда бабушка шла с похорон деда, а дождь не хотел останавливаться.

Теперь, когда беру его – говорю:
– Спасибо, что помнишь.

Про слоников на комоде и письмо из прошлого

На комоде стояли четыре слоника. Маленький, крошечный, средний, большой. Из фарфора. Бабушка сказала:
– Это мы. Ты, я, твои мама и папа. Когда ты был маленький.
Я их трогал осторожно. Боялся разбить. Как будто, если разобью – нас станет трое.
Летом я был в лагере. Когда вернулся – бабушки не было.
Родители сказали, что она ушла к дедушке.
Однажды я нашёл письмо. Под книгой. Старое. Без конверта.
Там было написано:
«Если ты читаешь это, значит, я уже не могу обнять тебя сама. Но знай: я смотрю на тебя через слоников. Через пыль. Через время. Люблю.»
Я не заплакал. Я протёр слоников. Особенно большого. Поставил его в центр.

Теперь, когда я злюсь или устаю, смотрю на них. И чувствую: бабушка меня помнит,
я – часть чего-то тёплого.

Про старика, который каждую ночь переписывает своё детство

Жил на пятом этаже старик. Выходил на балкон с блокнотом. Писал. Каждую ночь.
Я подглядел однажды.
Первая строчка: «Сегодня я не упал с велосипеда».
Потом прочитал дальше:
«Сегодня мама не кричала. Сегодня папа вернулся домой. Сегодня собака не убежала. Сегодня я сказал „люблю“ – и услышали.»

Я понял: он переписывает прошлое. Не чтобы изменить его.
Чтобы дать себе шанс выжить в нём.

Я спросил:
– А можно мне тоже?
– Можно, – сказал он. – Но пиши только то, чего не хватало.
Иначе боль станет привычкой.

Теперь и я иногда пишу по ночам.
«Сегодня я не замолчал. Сегодня мама улыбнулась. Сегодня я был собой – и меня приняли.»

Может, это неправда.
Но пока я пишу – становится правдой.

Про письмо, которое я отправил в прошлое, и ответ пришёл

Я написал письмо дедушке. Не на могилу. Просто – ему.
Написал:
«Я вырос. Уже не боюсь темноты. Самокат починил. Маше сказал, что люблю. Иногда делаю глупости. Прости, если бы ты был – наверное, сказал бы: „придумаем“. Я скучаю.»
Сжёг его в печке. Пепел высыпал в сад.
Через месяц нашёл конверт. Внутри – листок. Без слов. Только отпечаток большого пальца. И запах табака.
Я знаю: это ответ.
Потому что дедушкины письма всегда пахли трубкой.
А слова он говорил глазами.

Ответ пришёл не тогда, когда я ждал.
А когда был готов его принять.

Про лестницу в облака

На даче был сарай. А на нём – старая деревянная лестница. Она вела… в никуда.
Просто вверх. Крыши не было. Только небо.
Я спросил:
– Зачем она?
Дедушка сказал:
– Чтобы кто-то мог уйти. Или прийти.
Я начал лезть. Доски скрипели. Ветер трогал за ухо. На каком-то этаже (хотя сарай был одноэтажный) понял: я уже не на земле.
Смотрю – облако плывёт. Прямо ко мне. Остановилось. Как автобус.
Я протянул руку. Облако стало плотным. Я ступил на него.
Оно прогнулось. Но выдержало.
Там сидел мальчик. Лет десяти. В моей же футболке.
– Ты кто? – спрашиваю.
– Я – ты, – говорит. – Только ещё не испугался.
Я хотел спросить: «А что будет?» – но он уже исчез. Только след на облаке, как от босой ноги.
Слез я быстро.

А вечером спросил дедушку:
– А если лестница останется – они придут снова?
– Придут, – сказал он. – Только ты уже не заметишь.
Потому что станешь слишком взрослым для облаков.

Про кошку, которая мурлычет на языке снов

Кошка появилась ночью. Ни с чем. Просто сидела под окном и смотрела.
Глаза – как два экрана.
Назвали её Мураська. Но она не мяукала. Она мурлыкала. И не просто так.
Её мурлыканье было разным.
Когда мама плакала – мурлыкала колыбельную.
Когда папа злился – тихо, как ветер в трубе.
А когда я просыпался от кошмара – вдруг начинала мурлыкать моим голосом.
Я спросил ветеринара:
– Это нормально?
– Нормально, – говорит. – У некоторых кошек не шерсть – а память чужих снов.
Однажды ночью просыпаюсь, а она сидит на подоконнике и мурлычет песню,
которую пела мне бабушка. Ту, что я забыл.

Я понял: кошки не живут с нами.
Они хранят нас.
В виде тепла. В виде звука. В виде тихого «ты не один».

Про день рождения города

Городу исполнилось 800.
На площади – парад. Флаги. Музыка.
Дети с воздушными шарами.
Старики с фотографиями.
Я спросил:
– А город знает, что у него день рождения?
– Конечно, – сказала бабушка. – Он чувствует каждый подарок.
Я решил сделать свой.
Сел на лавочке и начал рассказывать ему истории:
Про то, как в этом дворе я впервые встал на самокат.
Про первую любовь у школьного забора.
Про пса Бычка, который лаял на будущее.
Про дедушкины часы, которые остановились.
Город слушал.
Фонари чуть ярче загорелись.
Окна улыбнулись светом.

А вечером, когда я шёл домой,
старик на скамейке сказал:
– Спасибо.
– За что? – спрашиваю.
– Город передал. Говорит: «Хорошее воспоминание – лучший подарок».

Финальная: Про то, как конец стал началом

Я собрала все эти истории.
И сложила в коробку.
Написала: «Для того, кто будет после».
Потом вышла в сад.
Поставила коробку под яблоней – той самой, которая простила мальчика.
Села рядом. Ветер стряхнул лист.
На нём – одно слово: «Спасибо».

Послесловие

Ты дошёл до конца.
Но посмотри: коробка под яблоней не закопана. Она стоит. Открыта.
«Для того, кто будет после».
Это не прощание. Это приглашение.
Приглашение стать тем, кто соберёт новые радетки.
Кто услышит мурлыканье кошки – и поймёт, что это бабушкина колыбельная.
Посмотрит на старые часы – и скажет: «Я заведу. Пусть идут хоть пять секунд».
Кто, стоя под дождём с чёрным зонтом, шепнёт: «Спасибо, что помнишь».
Ты – не просто читатель.
Ты – следующее поколение радеток.
И когда-нибудь, может, ты напишешь:
«Я думал, вода – это как воздух, только мокрый…»
И кто-то дочитает – и скажет: «Спасибо. Я тоже был таким».
А пока –
спи спокойно.
Пусть тебе приснится мальчик на облаке.
И он подаст тебе руку.

февраль - март 2025 и февраль 2026

картинка - инет

Эдгар Туниянц - БОЛЬ ДУШИ
https://vk.com/audios449414146?q=Эдгар%20Туниянц%20-%20БОЛЬ%20ДУШИ