Белоснежный крокодил показывает язык
и ныряет в сугроб: поджидать косуль.
Язык похож на пожар в лесу,
который состоится в этом году.
Крокодил не скользит по болотному льду:
лед ломает хвостом — да и был таков.
Подо льдом наблюдает, как ты окуньков
ловишь пьяный, в снежинках и в табаке.
Исчезает гребнистой волной в ивняке.
Залысев в телевизоре бабы глухой,
шепчет дремно: "Когда-то и я молодой
за экватором жил... Индексацию хочешь —
жизни, смерти и пенсии — этой же ночью?"
Баба спит и гнусавит: "Желательно бы".
Вдруг язык загорается среди избы:
"Извини. Замыкание".
Баба: "Ну да..."
И пожарная льется — на угли — вода.

Крокодил — у прилавка; прильнул к продавщице:
" Как ты пахнешь свежо уссурийской тигрицей.
Без тигренка, увы, а пора ведь, пора...
Хочешь — голубь к тебе иль сосед со двора?
Ты ж ему продаешь и в десятом часу
не одну колбасу".
А "тигрица" дрожит, будто лоно познал
или пьяный сосед, или маткапитал.
Крокодил на гармошке играет, поет,
вьется около околоплодных вод.
На зиготу глядит, огоньком легким дует:
водит трактор зигота иль марширует?

Говорит: "Подытожим: на крыше — трава,
и не будет у вас крокодила два,
а пока я бессмертен, пока альбинос,
выпасайте на крышах последних коз.
Это перьями чаек по нефти писано:
Если танкер един, значит, все — зависимы.
Не нужны нам законы ветхозаветные,
первобытные надо. Накройте ветками
яму ловчую ловкому крокодилу.
Упадет —запульсирует нефть вместо ила,
и над кровью земли затанцуют лучшие.
Те, которым не слушать,
а только слушаться.