Весны хрустит во рту ампер и вольт,
зелёным напыленьем кроет землю…
Сезонов иерархию приемлю:
не по нутру, а всё равно – изволь.

Кому – тепло, кому милее лёд,
кубические метры снежной гаммы.
Контрастней соловьится Гумилёв,
в рефлексиях цветаевские дамы.

И я туда же, Брут, в калейдоскоп
мучительных сомнений и терзаний!
Тревожен март, маячит лета скорбь;
и только я готовлю летом сани.

Что до стиха – как прежде в моде ямб,
лишь анапестом лихорадят страхи
союз подушек, тел и одеял,
пока на солнце млеет амфибрахий.

Служитель Муз дивит дробленьем слов.
Виват фанфар ему виолончелят
друзья пера. И подпевает челядь
в надежде, что услышит Моську Слон.

Но воз и ныне, и вовеки – там.
Он безлошадный с Рождества Христова,
с тех самых пор, как поэтично слово
царит на трёх мифических китах.

…А мне в бокал всё подливает Чёрт
Иду (с)читать слонов. Переучёт.