Люди никогда не меняются к лучшему через ненависть, осуждение или приговор.
Мы меняемся через прощение, любовь и веру в собственные силы.

________________

Сегодня была последняя ночь его восьмилетнего тюремного срока. ФКУ ИК-12 УФСИН России находилось в промышленной зоне города Волжского Волгоградской области, где он без всяких надежд на УДО оттрубил свое наказание, что называется «от звонка — до звонка».

Вечером он попрощался со ставшим для него родным токарным станком. Перед сном раздал сокамерникам все нехитрые пожитки. Тапочки свои, как и положено, оставил под «шконкой». Спать в эту ночь не хотелось. И он, в который уже раз возвращался в своих мыслях в ту самую ночь, когда впервые за 5 лет водительского стажа чуть не уснул за рулем Volvo своего шефа, которого вез домой из столицы. Лобовое стекло с обогревателем все равно подмерзало, ведь за окном было уже больше 30 минусов. Шеф заметил, что он стал клевать носом и дремать с открытыми глазами и сам сел за руль, предложив Николаю поспать хотя бы полчаса.

Сколько он спал – не помнит. Только профессиональная привычка к чуткому сну внезапно разбудила его. Ему показалось, что в машину кто-то бросил ком снега, и она потеряла управление. Но шефу удалось выровнять ее движение.

— Похоже на брошенную камеру наехали, — произнес шеф. – Ну что поспал немного? Дальше сам поведешь?

— Да, конечно, Сергей Иванович, — произнес он сонным голосом и вновь сел за руль.

Через полчаса их догнала машина ГИБДД. Гаишный «старлей» представился и попросил его выйти из машины.

— Полчаса назад вы сбили человека у автобусной остановки. При этом не остановились и продолжили свой маршрут.

Потом он обратился к шефу. У вас имеются водительские права? Вашего водителя мы забираем. Пройдите в машину!

— Как же так Сергей Иванович! Я ни на кого не наезжал. Это какая-то ошибка.

— Ты уже спал за рулем, когда я почувствовал толчок машины и предложил тебе поменяться местами. Ты еще сказал, что мы наехали на какую-то брошенную камеру, забыл?

Тогда он еще поверил шефу. А что тот подставил его узнал только в колонии. Он долго верил, что действительно заснул за рулем. Сбитой оказалась женщина на пятом месяце беременности. Она скончалась в «скорой» по дороге в больницу.

Суд учел его полное раскаяние, положительные характеристики с места работы и по месту жительства, а также полное отсутствие спиртовых промилле в крови и в данной ситуации не стал назначать ему максимальный срок наказания.

— Дали «по-божески»! – сказали ему потом в зоне. Мог бы и «пятнашку» схлопотать за то, что бросил пострадавшего.

Дежурный офицер молча проводил его до ворот и также молча закрыл за ним ворота.

Он знал, что встречать его не придет никто. Его девушка лишь в самом начале срока отписала ему два письма. На этом вся переписка с ней и закончилась.

За воротами Николай остановился не на долго и, прощаясь с зоной, посмотрел на бетонную ограду, покрытую сверху двумя рядами колючей проволоки и мрачные стены бараков, верхние части которых вместе с крышами слегка виднелись сквозь «колючку» изгороди.

Над лагерем низко зависли тяжелые, серые тучи. Подул пронизывающий сырой ветерок, потом пошел снег, густой и мелкий, который добавил на его сердце не радость долгожданной свободы, а тоскливую тревогу перед наступающей отрешенностью от ставшего привычным лагерного бытия.

— Ну прощай ИК – 12, глухо, словно самому себе произнес он, взглянув в последний раз на черную вывеску зоны, и шагнул навстречу неизвестности, таящейся в этом новом и непонятном пока настоящем.

* * *

Дежурный вернулся на свой пост. Еще вчера у него закончилась командировка. Но на службу он вышел как всегда с утра, чтобы на зоновской машине, которую ему благосклонно выделил начальник зоны, добраться до аэропорта Гумрак, расположенного в 39 км от зоны в Волгограде. Сегодня на 11-40 у него был уже выкуплен билет до Челябинска. Взглянув еще раз на посылку, он обратил внимание, что только что проводил «на волю» земляка. Вздохнув о странностях судьбы, позволившей им в один день расстаться с ИК-12, дежурный собрался было прощаться с бывшими сослуживцами, чтобы сесть в ожидавший его у входа УАЗ 31514 начальника зоны. Но тут им сообщили, что на имя только что освободившегося Николая Волошина пришла посылка.

Догонять бывшего ЗК смысла не имело, да и отравлять посылку назад у него не было полномочий. Вдвоем с другом ефрейтором, что занимался слежением с камер наружного наблюдения, они решили вскрыть посылку. Ничего там особенного не было. Консервы, печенье, чай, сахар – все эти продукты он оставил другу. Тот с довольным видом убрал их к себе в стол. Дежурный сразу же положил глаз на красивые и видно еще не ношенные шерстяные носки, связанные из разноцветной пряжи. У него постоянно мерзли ноги, особенно зимой. Жена вязать не умела, а магазинные носки почти не грели. Иногда в сильный мороз он почти не чувствовал пальцы ног и тогда приходилось снимать обувь и растирать всю стопу.

Сунув носки в лежавший рядом портфель с командировочными вещами, дежурный простился с бывшими товарищами по работе и сел в УАЗ. Через 40 минут они были уже в аэропорту.
Самолет рейсом RT287 Волгоград-Сургут вылетел четко по расписанию. В салоне им сообщили, что температура воздуха в городе Челябинске минус 27 градусов.
— Холодно, — подумал бывший дежурный и решил переобуть носки. Он тут же снял свои старенькие почти неутепленные магазинные носочки и одел эти вязанные. Через несколько минут к пальцам ног потянулось приятное тепло.

В 14-55 Москвы они приземлились в аэропорту Баландино в Челябинске. Через час он был уже себя дома в Северо-Западном районе города.
Пока жена хозяйничала у плиты он разделся и прилег на диване отдохнуть с дороги. Однако вскоре почувствовал, что тепло в носках почему-то усилилось настолько, что стало неприятным. А еще через полчаса, когда он почуял из кухни вкусный запах свежих щей, от которых успел отвыкнуть в Волжском, жена позвала его обедать, он вдруг ощутил в ногах сильное жжение. Он присел на диван и снял носки. Обе стопы были красного цвета и горели словно после ожога. Пришлось намазать ноги питательным кремом, позаимствованным из косметики супруги.
Пришедшая за ним с кухни жена сразу же углядела эти носки, которые он оставил на диване.

— Петь! Ты посмотри, какая красота! – она взяла их в руки и залюбовалась красивым разноцветным узором вязки. – Я, пожалуй, их надену и сейчас же.

— Полы у нас в квартире далеко не теплые, сам понимаешь!

Дежурный не сказал ничего, лишь махнул рукой, посчитав историю с ожогом стоп аллергической реакцией на шерсть, которую раньше никогда не носил на ногах. Тем временем его супруга надев носки вызывающе прошлась перед ним, демонстрируя удобство и красоту обновки, и с победным видом удалилась в свой кухонный кабинет. Примерно через час она прибежала с кухни, села на диван и стянула с ног носки.

— Что за гадость ты приволок? Вечно тащишь что ни попадя со своей тюремной помойки!

— В чем дело, дорогая, — дежурный был рад прищемить пушистый хвостик своей заносчивой супруги.

— Если ты хотел сделать мне неприятное, то считай, что вполне преуспел в этом! Шерсть этих носков не иначе, как ядовитой не назовешь. У меня от них все ноги раскраснелись и распухли словно я кипяток на них пролила…

Она схватила попавшийся под руку целлофановый пакет и сунула в него носки. Потом не поленилась, выбежала на улицу и выбросила их в мусорный контейнер.

* **

Старый, сухонький и малоприметный бомж Филя ничего ценного сегодня из «мусорки» не выцепил. Он уже собрался было уходить в родную конуру на свалке, как заметил, что из дома на мороз выбежала в одном халате женщина и что-то выбросила в целлофановом пакете в контейнер. Филя дождался пока она не скроется в своем подъезде и подковылял к контейнеру.

— Ого! – воскликнул он, увидев красивые новые шерстяные носки. – Вот подфартило! У Нюськи сегодня именины – будет ей подарок. Схватил пакет и заторопился к видневшемуся невдалеке лесочку, за которым начиналась городская свалка.

Нюська на свой День Рождения раскошелилась. Купила баранины и сготовила фирменный плов, который научила варить ее бывшая свекровь – узбечка. Две бутылки водки она приобрела давно и берегла до этого праздника. Сегодня ей исполнилось 60. Круглая дата и горькая одинокая судьба переплелись больше в какую-то муку, чем праздник. Но традиция – есть традиция. Тем более, что поздравлять ее придут почти все местные бродяги. Нюська была самой уважаемой и почитаемой в округе «бомжихой». Она была ведуньей, лечила заговорами и травами всех, кого знала и не знала. — Все мы грешники великие, — говорила она, а значит и братья во Христе. А потому отказать в помощи друг-другу – еще больший грех.

Филя пришел один из первых, поздравил ее и преподнес свой подарок. Нюська достала носочки и залюбовалась ярким и красивым узором. Потом вдруг поднесла их вначале к сердцу, потом ко лбу и затем открыла дверцу старенькой тумбочки и убрала их подальше от глаз людских. Филя заметил не радостное выражение ее лица и спросил:

— Что же, не понравился мой подарок?

— Подарок великолепный, но не для меня он. Он не только не для меня, но и станет поперек горла любому, кто наденет его. Эти носочки не простые. Они заговоренные. Последний узелок на них совпадает с последним дыханием того человека, который их и вязал. Служить они будут лишь тому, для кого сделаны. И хватит об этом! Завтра отнесу их в церковь. Эти носки сами найдут своего хозяина.

* **

Промозглое декабрьское утро свободы встретило его шумом заводской зоны города. Пока он добирался до вокзала все казалось ему чужим и даже враждебным. Он отвык и от проносившихся мимо машин и куда-то вечно спешащих прохожих. На переходах через дорогу все шли уже на желтый свет светофора, а он терпеливо ждал зеленый.

В течении часа он добрался до вокзала. Просторный небольшой вокзал пропустил его на входе через металлорамку. А потом местная охрана озаботилась еще и его проверкой ручным металл детектором. Несколько лет назад в стране уже был предусмотрен повышенный уровень безопасности. И это были террористические реалии нынешнего времени. Для него это также было непривычно, но ради собственной безопасности — терпимо.

Скорый поезд до Челябинска 250Н Адлер-Новосибирск проходил через Волжский ночью в 03:10. Плацкартный билет ему дали с боковой нижней полкой.

Николай перекусил в буфете и прослушав по селектору об услугах вокзала, отправился в комнату длительного отдыха. В трехместном номере он оказался один.

Он прилег на диван и задумался. А думать было, о чем. Задолго до освобождения, узнав о подлости своего шефа, они еще в СИЗО вместе с сокамерниками составили план мщения. У него стояла в гараже своя шестерка и он вначале хотел использовать ее. Но кореша сразу же забраковали этот вариант.

— Машину нужно угнать, причем старенькую и незаметную. Потом бросить ее, а перед этим протереть все ручки и руль тряпочкой, чтоб убрать отпечатки пальцев.

— Шефа нужно будет караулить возле дома, тем более, если он зимой до поздна задерживается на работе.

Особняк, где он жил, находился на самом краю города. Сторожа на воротах никогда не было. Экономивший на каждой копейке его Сергей Иванович так и не поставил на ворота автоматический замок, открывающийся с пульта. Он всегда отпускал своего водителя перед воротами, подходил к ним, открывал на воротах дверцу ящичка с кодовым замком и набирал свой шифр. Лишь после этого возвращался в машину и загонял ее во двор дома.

Таким образом покончить с шефом он решил тем же способом, которым Сергей Иванович засадил его за решетку. А потом уехать их города навсегда. Куда? Да хоть куда! Кореша смехом предложили ему уйти в ЧВК«Вагнера».

— Там таких «пруд пруди». А потом повоюешь и спишут тебе грехи с выдачей новых документов. Был Николай Волошин – станешь каким-нибудь Владимиром Николаевым и все! Концы в воду!

* **

Пожилая супружеская чета Семеновых спешила в это утро в церковь посмотреть службу в честь дня святителя Николая Угодника. Это был их любимый святой. В своих не хитрых молитвах по ночам они часто просили его о помощи. И всегда казалось, что хоть малая толика последующих событий была откликом великого святого на их мелкие просьбы.

Прошел уже месяц, как похоронили они соседку свою, с которой жили дружно вот уже больше двадцати лет. Одинокая Кузьминична овдовела десять лет назад, за два года до того, как посадили ее единственного сына. Страшное событие за все эти годы просто сломало остатки здоровья 65- летней женщины. Последний год она уже с трудом ходила по своей однокомнатной квартирке, где уже почти не могла убираться и с трудом готовила себе не хитрые завтраки и обеды. За месяц до кончины она слегла совсем. Всю заботу о ней Семеновы взяли на себя и не расставались с больной до последнего дня.

— Я знаю, я уверена, что Коленька мой не виноват, — твердила она постоянно изо дня в день. — Господь послал ему кару за грехи мои прежние. Как я хочу дождаться сыночка моего! Он ведь у меня единственный. Всю жизнь свою я как могла берегла его, а вот под старость лет уберечь не смогла.

Последние дни она вдруг взялась вязать сыну носки.

— Брось ты их, — ругала ее сердобольная соседка, — побереги ты свои силы!

— Нет, нет, — улыбалась Кузьминична, — вот выйдет сынок, а я ему подарок приготовлю, как раз в самую зиму…Сыночек, мой миленький…Как ты там, родной мой…

Потом чувствуя свои последние дни все шептала:

— Только бы успеть, ведь не кому довязывать будет. Только бы успеть…

Успела-таки! Завязала последний узелок и тихо так, отошла…

* **

Когда они подошли к церкви, служба уже началась. Дед Семенов снял перед входом шапку перекрестился и открыл дверь…

Они увидели их сразу, как только вошли в коридорчик. Носочки глядели на них, связанные веревочкой и висевшие на гвоздике прямо над пластиковым ящичком для сбора пожертвований.

— Илья! – окликнула мужа Семенова. – Ты посмотри, а? Мы же с тобой две недели назад их вместе с продуктами в посылку положили для Коленьки? Выходит, не добралась она до него?

Старый Семенов горестно вздохнул:

— Может не успела? Кузьминична, царствие ей небесное, ждала сына в начале этого месяца. Видать вышел Коля, а посылка так и осталась там…

— Продукты – бог с ними, а носки эти нужно обязательно отдать Коле. Последний материн подарок…

После службы батюшка, выслушав их рассказ, разрешил им забрать находку.

* **

Поезд прибыл в Челябинск по расписанию. Когда был жив отец они жили вместе с родителями в трехкомнатной квартире. Потом отец умер и мать разменяла трехкомнатную на 2 однокомнатные квартиры, для себя и для сына. Зарабатывал Николай не много и при таких доходах вряд ли смог бы скопить на квартиру за всю свою жизнь.

О смерти матери он узнал из письма соседей за месяц до своего освобождения. К себе домой он добрался на такси. К матери на квартиру решил зайти напоследок, после «дела», попрощаться и узнать у соседей, где могила матери, чтобы перед самым отъездом проститься с ней на кладбище.

Как-то так получилось, что друзей у него не было. Приятели были и в свое время скучать ему не давали. Но за время отсидки он постарался забыть их всех до одного, потому как стал им не нужен.

Зайдя домой он переоделся в свой единственный костюм

— Наверняка уже не модного покроя, – подумалось ему.

Из дома он взял лишь маленький томик стихов своего любимого Николая Рубцова и фотокарточку матери, двадцатилетней давности, где она была молодой и очень красивой. Он аккуратно вынул ее из рамочки и вложил в свой паспорт. Потом попрощался с квартиркой, где толком не успел и пожить, и поехал в аэропорт. Вырезка из газеты, где требовались разнорабочие, молодые физически крепкие люди, в Ханты-Мансийское отделение Русского географическое общества, лежала в кармане рядом с паспортом.

Билет до Ханты-Мансийска он купил на завтра с отправлением в 17-00 с ночной пересадкой в Москве. Билет стоил 14000 рублей. Николай решил после покушения на жизнь шефа затеряться на малообжитом Севере.

— Если не возьмут в экспедицию – буду искать выходы на частную военную компанию, — размышлял он.

Там же в аэропорту он купил дешевенький мобильник

* **

Время подходило к концу рабочего дня. Было около 5-ти часов вечера. Пора, подумал он. Рабочий телефон шефа за восемь лет так и не изменился. Он набрал его номер по мобильнику. Секретарь ответила, что Сергея Ивановича он может застать на работе не позднее 18-00. Значит у него было в запасе 1,5 часа, на угон машины и выезд к месту засады.

Он выбрал наиболее безопасным для угона местом автостоянку на продуктовом рынке. Машины здесь бросали мелкие торгаши с утра и до вечера. Через час уже начнет смеркаться, а к шести часам будет уже довольно темно рассчитывал он.

Старенькую четверку он открыл практически легко. Просто надавил на приоткрытый стеклоподъемник. Он оказался неисправным, и стекло легко опустилось вниз. Завести машину без ключа зажигания было делом техники доля опытного водилы. Бензина было больше половины бака.

— Хватит, — подумал он.

Прошло меньше часа, как он вышел из дома. В 17-45 Николай остановил машину не далеко от ворот соседнего особняка. Между воротами этих двух домов было не более 40 метров. Потом он засек время на запуск двигателя и рывок машины к воротам шефа. Получилось больше десяти секунд. Это много подумал он. Значит к моменту приезда шефа двигатель его машины должен быть в работе.

Машина Сергея Ивановича подъехала к дому в 18-15. Шеф вышел из машины и привычным шагом направился к воротам. Потом открыл шкафчик с номерным замком. На движение стоявшего у соседнего дома Жигуленка внимание он не обратил. Кнопки старенького замка слушались уже туго. Последнее, о чем он подумал было желание сменить замок и купить наконец автоматику с пультом управления. Его мысли прервал шум движка чужой машины за спиной, потом резкая оглушающая боль и необъятная тишина…

* **

Около часа он петлял по вечернему городу, проверяя нет ли за ним погони или слежки. Потом подъехал к дому матери.

— Посплю у мамы, зайду утром к соседям, узнаю, где могила матери. Потом до самолета успею съездить к ней поклониться, положить на могилу цветы…Если успею и к отцу загляну. Отец был похоронен на Успенском кладбище на выезде из города в сторону Екатеринбурга, — его мысли текли спокойно и уверенно. Все шло по плану.

В 19-00 он открыл ключом квартиру матери. За восемь лет там ничего не изменилось. Старенькая стенка, на ней допотопный цветной телевизор, любимые мамины статуэтки, посуда…Маленький диванчик и односпальная кровать. Здесь была его мама… Он присел в старое креслице…

От зазвеневшего звонка Николай вздрогнул, ноги почему-то сделались ватными. Ему представилось, что за ним пришли… Он открыл дверь. Там стояли его пожилые соседи: тетя Нина и дядя Илья.

— Коленька, милый, с приездом тебя, — обняла его старенькая Семенова. По ее щекам покатились слезы. Рядом сопел дед Илья, совсем старый и седой, пытавшийся своей трясущейся рукой пожать ему руку:

— А мы слышим, замок зазвенел в квартире вашей и выскочили сразу, вот…

-Так и не дождалась тебя Кузьминична наша. Как могли, мы помогали ей, но у господа нашего свои сроки. Все там будем…, — плакала тетя Нина.

— Тетя Нина, дядя Илья! Я ваш должник, я рассчитаюсь!

— Что ты, что ты, господь с тобою, — испуганно запыхтел старый дед. — Нечто чужие мы вам. Столько лет вместе!

— Она долго мучилась? — спросил Николай?

— Нет слегла месяц с небольшим как. Тут на кровати этой и померла.

— Перед смертью она вот носочки тебе вязала, все торопилась, боялась не успеть. Возьми их, Коля! Посмотри, какие красивые. Чуть не потеряли мы их. Господь помог, нашлись оне…

— И еще, вот последнее письмо ее к тебе. Она написала его, когда поняла, что не сможет дождаться тебя.

И они подали ему простой без марки запечатанный конвертик. Потом Семеновы поняли, что Коле надо побыть одному.

— Ну, это пойдем мы! Ты загляни к нам, может надо будет чего?

И вышли из квартиры, тихонько закрыв в коридоре дверь. Коля остался один. Он достал из пакета носки.

— Какие теплые и красивые! Как она их в эти последние деньки вязала? – подумал он. Потом снова присел в креслице, снял свои старые носки и надел мамины.

По ногам заструилось приятное тепло. Ему стало так хорошо, как когда-то давным-давно, когда он был маленьким. Ему казалось, что мама там, на кухне, что она сейчас нальет ему его любимого супчика и позовет его:

— Сынок! Я налила. Ты же голодненький, весь день на улице…

Вся суета вместе с драматизмом этого дня ушли куда-то вдаль. Перед ним всплывали картины детства. Он дрожащими руками открыл конверт. Строчки запрыгали у него перед глазами:

— Сыночек мой ненаглядный! Видно не дождусь я того светлого дня, когда вернешься ты домой. Силы мои уходят… Я знаю, что ты невиновен. Мое сердце сразу это почувствовало. Но я знаю, что ты у меня сильный. У тебя отцовский характер, стойкий. Ты все вынесешь и все вытерпишь. А тот человек, за которого ты несешь свой крест – очень слабый. Он бы не вынес и десятой доли страданий, которые ты несешь. Так вот прими мое материнское, мое последнее желание. Ради всего святого прошу, умоляю тебя:

НЕ МСТИ ЕМУ, СЛЫШИШЬ МЕНЯ? РАДИ ГОСПОДА НАШЕГО, ПОЖАЛЕЙ ЕГО! ГОСПОДЬ УЖЕ НАКАЗАЛ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА И ЕЩЕ НАКАЖЕТ! ЕСЛИ НЕ ПОСЛУШАЕШЬ МЕНЯ ОБРЕКЕШЬ Т Ы ВСЕХ НАС: МЕНЯ, ОТЦА И СЕБЯ НА СТРАШНЫЕ МУКИ. ЗАКЛИНАЮ ТЕБЯ, НЕ МСТИ! ПОМНИ СЛОВА МОИ!

Николаю вдруг стало душно. Воздуху не хватало. Он открыл форточку – все равно дышать было не чем. Тогда он открыл окно. Холодный воздух хлынул в комнату.

— Мама! – закричал он. – Мама, прости меня! — и забился в истерике. Слезы душили его. Он как пьяный мотался по комнате из угла в угол. И все кричал и шептал:

— Прости меня, мама! Прости…

* **

Одинокие прохожие шли мимо их дома и слышали под окном его крики, поднимали вверх глаза и качали головой.

Маленькая девочка лет пяти, услышав его плач испуганно прижалась к матери, держащей ее за руку.

— Мама! А почему дядя плачет?

— Потому что он обидел свою маму и теперь просит у нее прощения!

— Мамочка! А я тебя никогда не обижу! Слышишь? Никогда, никогда…

* **

Там, в кладовке у матери, лежал моток шелковой бельевой веревки. Он достал его, потом принес с кухни старенькую табуретку, которую когда-то давно смастерил его отец.

Люстру он снял быстро, потому как двадцать лет назад сам вешал ее на монтажный крюк. Потом встал на табуретку, намертво закрепил на крюке веревку, сладил петлю и накинул ее на шею. Перед тем как сделать последний в своей жизни шаг он решил носки снять.

— Может кому и пригодятся, — подумал он. И не снимая с шеи петли, снял оба носка и бросил их на пол. Как только носки коснулись пола старенький телевизор вдруг включился и чуть не на полную громкость. Женщина-диктор передавала последние городские новости.

— Сегодня в 18-30 часов вечера было произведено покушение на известного в городе предпринимателя – Сергея Ивановича Д. Злоумышленник караулил его на машине у ворот его дома. И как только Д. вышел из своей машины он на полном ходу сбил его и уехал в неизвестном направлении. Пострадавший был доставлен в больницу скорой помощи. Там ему сделали операцию. К счастью лечащий врач обнадежил родных, что его жизнь – ВНЕ ОПАСНОСТИ. Как оказалось, восемь лет назад его жена попала в аварию и повредила позвоночник. Все эти годы Д. безуспешно пытался вылечить супругу и теперь сам оказался в реанимации. Кто будет ухаживать за его женой – неизвестно…

____________

Крутится, вертится ,,,

Самая трагичная любовь — не безответная, а когда она взаимна, но быть вместе не суждено.

____________________________

Она всегда напевала эту песенку. Голос у нее был высокий, но какой-то нежный и в то же время звонкий. Но главное, она как-то по-особому очень чисто и красиво выводила эту простенькую мелодию, и тогда тем, кто ее слышал казалось, что они тоже вертятся вместе с голубым шаром бескрайнего неба, пролетая мимо белоснежных причудливой формы облаков.



Группа будущих педагогов-строителей СП-71 приехала на геодезическую практику в Абзаково в конце июня на 2 недели раньше нас, трех групп чистых строителей, в том числе и нашей С-71-5. Мы еще только ставили палатки, а эспэшники уже заканчивали свои топосъёмки на отведенном им полигоне.

Управившись с палатками за 2 часа до обеда, наша группа разбрелась по лесному склону ближайшей горы, которую, наша гордость – штангист, полный, добродушный, но ехидный остряк Кругликов, окрестил «мелкой горушкой», имея ввиду расположенные подальше довольно солидные покрытые густым лесом горы. Лагерь расположился в очень красивом месте. Буквально в ста метрах протекала мелководная, но с идеально чистой водой, с заросшими ивняком берегами, речка Малый Кизил, которую давно окрестили Кизилкой. С одной стороны лагеря — не крутой, заросший смешанным лесом склон горы, с другой – большое поле посреди лесного массива, разбитое деревянными колышками на квадратные участки, размерами 30х30м, подготовленное для наших топографических съемок. Для сдачи отчета по геодезии, которую вел для нас пожилой преподаватель, геодезист-топограф, Крохалев, мы разбились на пары по принципу совместимости взглядов и знаний предмета «Геодезия и топография».

Разглядев вдалеке на поле несколько работавших «педагогов», я решил подойти и посмотреть, как они там рисуют диагонали участка из снятых точек. Тем более, что мой напарник – грек Петаниди, из семьи репатриантов, приехавших после войны в Магнитогорск на заработки, ушел с Кругликовым исследовать берега Кизилки. Кто-то сказал им, что в этих местах в речке водятся небольшие черепахи с плоским панцирем.

Первая девушка, попавшаяся мне на поле съемок, была одна. Стройные ноги в коротких шортиках, спортивная фигура, лихо сдвинутая на затылок летняя женская шляпка – все это требовало определенного внимания. Хотя стояла она ко мне спиной и смотрела в окуляр нивелира. Смотреть то особо было не на что. Рядом лежала рейка, на которую и полагалось смотреть через прибор для определения превышений между точками. Однако, я все же, хотел пройти мимо, но услышал тонкий и красивый голос, напевавший про голубой шар, который крутился вместе с дворником и его метлой. Пришлось остановиться и послушать. Как только она исполнила последние строки

… … … …

— Крутится, крутится, крутится шар,

Душу кидает, то в холод, то в жар…

… меня бросило в жар, потому что она вдруг обернулась, и я увидел настолько красивое лицо, что тут же отвел в сторону глаза, покраснел и вроде пролепетал:

— Я, это… красиво поешь!

Она засмеялась, посчитав мою растерянность, итогом своего неожиданного поворота. Потом заглянула мне в глаза и пропела:

— Не смотрите на меня, глазки поломаете.

Я не с вашего села, вы меня не знаете!

— Я бесплатно не пою! Хочешь рассчитаться за песню – бери рейку и вперед… Мне осталось снять десять точек. Зойка, напарница, вот, отлучилась. Так что у меня одно вакантное место!

Я схватил рейку и чуть не бегом кинулся на первую, указанную точку. Она снова запела про шар, про улицы, церковь дома и, наверное, про то еще, как у меня от счастья кружится голова. Пока мы снимали остальные десять точек, незаметно подошли трое моих друзей – одногруппников: Кругликов, Петаниди и Жаднов Игорь. Ехидный и толстый Кругликов сразу же перебил ее пение:

— Не о том поешь, красавица!

— Ну тогда спой ты, — хмыкнула она.

И Кругликов мелодичным голосом запел

— Крутится вертится теодолит.

Крутится, вертится лимбом скрипит.

Крутится, вертится угол дает.

На две минуты он все-таки врет!

— А дальше? — заинтересованно попросила девушка.

И Кругликов загундосил дальше:

— Я микрометренный винт повернул

И одним глазом в трубу заглянул

Вижу вдали там, где липа цветет,

Девушка в платьице белом идет.

Мигом влюбился я в девушку ту

И сфокусировал в темпе трубу,

И любовался я девушкой той,

Хоть и была она вниз головой

В это время раздался звонкий сигнал обеда из подвешенного на цепи куска рельса об который наши повара застучали своим большим половником. И народ потянулся к летней столовой к длинному наспех сколоченному деревянному столу и такими же скамейками из досок на слегка врытых в землю сосновых чурбаках. Поварами были наши же студентки, готовившие на трех походных солдатских котлах «первое», «второе» и компот. Им повезло. За свою работу их освободили от самой практики и обещали зачет поставить автоматом. Уходить не хотелось. Да и есть тоже. Я не хотя поплелся следом за товарищами, несколько раз оглянувшись на эту девушку, что осталась ждать свою подругу.

— Это кто? Что за принцесса? — спросил я друзей. Ответил Игорь Жаднов — тоже наша гордость, чемпион города по конькобежному спорту.

— Что? Уже влюбился, Шурик? Не ты один! Это Земфирка Билалова, конькобежка из нашей секции. Наши спортсменки самые красивые девчонки в институте. Но по Земфирке не то, что конькобежцы – по ней все спортсмены города сохнут.

Вечером у костра собрались все практиканты: и уже опытные «старички»-педагоги, ну и мы, вновь прибывшие «эсэшники».

Оказалось, что у педагогов до нас не было ни одного гитариста. Да и где ж им было быть, если в двух группах СП-71-1 и СП-71-2 было по два парня на каждые тридцать девушек. За то теперь нас было целых трое. Сашка Лебедев, Коля Селезнев и ваш покорный слуга. Был еще и четвертый, грек Петаниди. Но это был представитель студии «классическая гитара». Популярные песни не любил, петь не умел. Зато виртуозно исполнял на шестиструнке Кубинский танец, «К Элизе» Бетховена и мелодию к романсу «На заре ты ее не буди». Больше всех слушали Сашку Лебедева или Лебедя. Его репертуар был самым востребованным. Это был полублатной шансон и несколько студенческих песен, типа:

— Счастья нет, нет, нет

И монет нет, нет,

И кларнет нет, нет

Не звучит.

Под луной ной, ной, ной

Не кивай в ответ,

Все равно твое сердце молчит…

Зато одну песню Михаила Акимова лучше меня никто исполнить не мог:

— Как турецкая сабля твой стан,

Рот рубин, раскаленный…

Песню эту пели все вместе, хором. Так же, как и Черную розу, и Дорогую пропажу. Песни на слова Есенина пел Коля Селезнев. В общем у каждого был свой репертуар, и никто чужие вещи не исполнял.

В ту первую ночь Земфира пришла позже других. Присела у костра не далеко от меня. И тогда мне показалось, что подпевает она только мои песни.



А когда я заиграл «Крутится вертится …», она пела ее одна, в полной тишине. Остальные просто заслушались, боясь испортить песню. А потом долго-долго аплодировали ей.

В ту ночь я со страхом почувствовал, что влюбился, причем на смерть. Уже тогда каким-то чутьем я понял, что хотя и нравлюсь ей, но только нравлюсь, и ничего более. Во-первых, она умопомрачительно красива. Никакие киноактрисы ей даже в подметки не годились. Во-вторых, влюбиться можно было даже в ее волшебный голос. Когда она пела, ее пение срывало настежь запоры самых черствых сердец и мне казалось, что если она захочет, то бросит под свои стройные ноги всю эстраду страны нашей, если не больше. В-третьих, мне передали, что у нее просто море воздыхателей… В общем налицо полная недоступность и безысходность.

На вторую ночь у костра она пришла и села рядом со мной. В тот раз я уже не сводил с нее глаз и заливался просто соловьем, исполняя свои песни.

Она тихо тронула меня за руку.- Саш! Пойдем погуляем, сходим к речке.

Я вскочил, схватил свою гитару, и мы пошли к реке. Ночь была очень теплой. Ярко светили звезды. Надрывались кузнечики. Какая-то птица заливалась вдали, непрерывно повторяя свою счастливую песню. Мы молча сидели в густой траве на берегу речки. Кизилка нежно журчала внизу. Разбегаясь небольшими потоками, ее воды ударялись о крупные камни, потом разбивались о них чудными хрустальными брызгами.

Потом я что-то ей пел, но хотелось просто сидеть с ней рядом, а еще больше уткнуться в ее волшебные волосы, вдыхая в себя их нежный аромат и целовать, целовать ее всю от кончиков волос до пальчиков ее красивых ног. На самом же деле я тогда боялся даже дотронуться губами до ее щек.

Но, ту самую, третью и последнюю ночь я помню до сих пор. Помню почти каждую ее минуту. Мы снова были с ней на том же месте у реки. Она сидела с какой-то своей милой улыбкой и напевала что-то мелодичное, но печальное. Слова я не понимал. Да и до слов ли мне было? Я лежал, положив голову ей на колени и слушал ее дивный голос, готовясь слушать его всю оставшуюся жизнь.

— Саша! – шептала она, склонив свое лицо надо мной. – Ты хороший, очень хороший… Но у нас с тобой вряд ли что получиться…

Сердце у меня сдавила глухая боль.

— Почему, почему? За что ты со мной так? – без конца твердил я, хотя понимал прекрасно, что не стою ее, ни капельки.

— Нет, не в этом дело! Много причин… Одна из них — у меня закончилась практика. Я завтра уезжаю в город в общагу. Потом домой в Абзелиловский район.

И вообще, следующий семестр после каникул будет у меня последним в этом институте. Родители договорились и меня со второго семестра переводят в Уфу в МИНХ имени Г. В. Плеханова на первый курс факультета экономики и права. В прошлом году я провалила там вступительные экзамены и еле успела сдать их в МГМИ у вас в Магнитогорске.

На следующий день она не пришла на завтрак. Потом меня нашел Игорь Жаднов и передал мне:

— Земфирка ждет тебя с рюкзаком у своей палатки. Иди провожай ее на станцию! Что она в тебе нашла? Черт тебя знает! Но не спеши прыгать от счастья. Не хотел я тебе говорить. Был у нее какой-то очень крутой парень. Не то боксер, не то самбист. Он всех поотшивал от нее. А этой весной они, то ли поссорились, то ли разбежались, не знаю…



Я тогда слова эти просто мимо ушей пропустил. Тут как раз ехидный Кругликов, что провожал нас с Земфиркой от костра завидущим взглядом, заныл мне в след:

— Куда, куда вы удалились

Весны моей златые дни…

Она действительно ждала меня возле своей палатки. Ее внушительных размеров рюкзак лежал рядом, дожидаясь моего внимания. Я шел к ней и думал, что буду делать и как мне до осени придется жить без нее? Не проходило и минуты, чтобы эти три дня я не думал о ней. А теперь, когда она уезжала я просто считал эти минуты и молил бога, чтобы он растянул их на часы. Уже тогда наступающие без нее 2 месяца каникул: июль и август, представлялись мне годами. Абзелиловский район Башкирии я нашел в атласе у Крохалева еще утром до завтрака. Где ее деревня Хамитово, я спросил у Сергея Бочарова, что был родом из тех мест и проживал в поселке Верхний Авзян. Серега мне сказал, что этот район – вообще глухомань и что там может быть и радио нет, и свет лишь от генератора.

Подруги ее оставались в лагере еще дня на два. Они обнялись с ней на прощанье, пожелав всех радостей на дорогу. Земфира показала мне рукой на свой рюкзак и дала команду:

— Вперед, мой рыцарь!

Девчонки рядом дружно рассмеялись. Я молча закинул рюкзак за обе лямки на плечо и пошел за ней следом, глядя на ее стройную и такую дорогую для меня фигуру, словно пытаясь отложить в памяти все ее прекрасные линии.

Минут пятнадцать мы молча шли в стороне от тропы напрямую по лесу мимо молодых сосенок и елочек. Потом вышли к переходу через речку.

Мостки через Кизилку были в ста метрах выше по течению, где тропа наша превращалась уже в наезженную дорогу. До электрички оставалось полчаса, а идти еще нужно было минут двадцать. Я не раздумывая отдал ей рюкзак и просто подхватил ее на руки. Вначале она испуганно ойкнула, а потом засмеялась:

— Я вспомнила мультик про Чебурашку, который решил помочь другу. Ты, говорит устал, давай теперь я понесу наши вещи, а ты понесешь меня?

Кизилка впадала в Урал в Магнитогорске, и я готов был нести на руках такую милую и дорогую мне девушку до самого города. На станцию мы пришли за пять минут до прибытия пригородного поезда Белорецк – Магнитогорск. Я отнес в вагон рюкзак и посадил ее на деревянный диванчик.

— Ну все, иди! Я провожу тебя, — сказала она и подтолкнула меня к выходу. Я спрыгнул из вагона и пошел вслед за поездом. Она стояла в проеме. Потом вдруг быстро заговорила:

— Саша! Слушай… Обещай мне, что забудешь все…меня, костры, речку… Я не хотела расстраивать тебя до последней минуты. Так будет лучше… У меня есть парень…Он меня ждет в Магнитке, в нашем общежитии… Мы в мае с ним немного поссорились… Он гордый… мириться не захотел. А я не могу без него. Обещай, что не будешь искать меня и оставишь нас в покое…Слышишь?

-Я люблю его…

Поезд набирал ход. Жить не хотелось…

Прошло полгода. Боль от потери Земфирки не проходила. Особенно тяжело было первые дни, недели. Оставшуюся часть лета я провел у родителей отчима в деревне Покровка Ново-Сергиевского района Оренбургской области. Каждый день за рыбалкой на реке Самара немного приглушили эту боль разлуки. Но потом в сентябре начались занятия и снова навалилась эта жгучая тоска. За четыре месяца первого семестра второго курса я виделся с ней на лекциях всего раза четыре. В одной из двух самых больших аудиториях 329 и 331 наши группы «С», «СТ» и «СИ» пересекались с педагогами лишь на лекциях по философии. Она садилась от меня как можно дальше и никогда не смотрела в мою сторону. Я же эти четыре дня за четыре месяца ходил не на философию, а чтобы только увидеть ее.

Потом подошел Новый Год, началась сессия. После экзаменов она уехала из города насовсем.

______

Перед днем студента нам выдали стипендию. Я тогда получал повышенную, так как вторую подряд сессию сдавал без троек. 25 января с сорока пятью рублями стипендии в кармане я отмечал сдачу сессии и день студента вместе со всеми в ресторане Березка. В тот вечер в кабаке были практически одни студенты. Выпил я не много. Стоило выпить чуть больше — тоска по этой девушке начинала просто сводить меня с ума. Все парни танцевали с девчонками. За столиками сидели лишь два человека: я за своим и за соседним столиком здоровый, как черт Корнилов Вовка, из параллельной группы С-71-3. Я его мало знал. Слышал вроде лишь о его связях с блатными в городе. Его побаивались даже преподаватели, зачеты ему ставили исключительно за посещаемость, а не за успеваемость. Корнил развалился на весь стол в сигаретном дыму, закинув ногу на ногу и наблюдая за танцующими. Заметив меня, он поднял рюмку с водкой и махнул мне рукой. Я подошел и сел за его столик.

— Выпьешь? – спросил он.

— Не пьется – буркнул я в ответ.

— Что так? Настроенье хреновое?



— Хреновое.

— Вчера у нас из общаги уехала самая красивая девка в институте, слыхал?

— Слыхал.

— Знаю я и про тебя с ней.

— Откуда?

— От другана ее, Василька! Он ведь тоже учебу бросил. Поехал к старикам домой в Миасс доложиться, а потом за ней следом…хочет, в Уфу.

— Ты его знаешь, Корнил?

— Знаю, тварь последняя.

— Почему?

— Он ведь самбист, а весной поперли его из секции за драку. Мужика одного в этом вот кабаке калекой сделал, да и второго чуть не убил. Ни за что, так… Дурь свою показать. Ладно уехал вовремя…Не успели мы наказать его в общаге.

— Земфирка год назад влюбилась в придурка этого, а потом, как узнала про тот случай, хотела бросить его. Тут папаня Василька приехал. Он там в Миассе в горкоме пахал. Отмазал сыночка и вроде как помирил их. Договорился в Уфе чтоб ее приняли в какой-то престижный ВУЗ.

= Он скотина, все хвалился нам, как трахал ее, гад! Я, — говорит, — ей все про звезды, планеты и космические корабли напою, она уши развесит, разомлеет и мы с ней пол ночи потом барахтаемся!

Мне стало дурно за столом. Я был в костюме и при галстуке. Галстук я рванул с шеи и хотел врезать Корнилу, да потом понял, что не причем он тут. Он ведь ее жалел. А потом все, кто ее видел уже не могли ее забыть. Я силился представить себе, что это была не та Земфира, что была со мной те три ночи. Не получалось. И тут Корнил стал заканчивать свои речи:



— В общем после практики в Абзаково она приехала и вроде совсем было помирились они. Но он стал нам жаловаться, что как-то охладела к нему она. Стал он докапывать всех на предмет, с кем это она там снюхалась, потом про тебя спрашал. Говорит, мол что-то изменилось в ней. А я так думаю, что изменил ее ты, друг мой. Не зря же Василек так интересовался тобой? Это Земфирка отговорила его продолжить твои поиски. А то б он и тебя калекой сделал бы. В общаге мы все любили эту девчонку, и пытались отбить её от этого урода, Василька. Не получилось у нас … Отбить её от него, похоже, смог лишь один ты …

— Наливай! – сказал я Корнилу.

— Давай за них, за баб! С ними беда, а без них худо совсем!



Не помню, сколько я выпил в тот вечер и что пил. Помню, что пропил всю стипендию. Водка не брала меня… Хоть я и всю ночь добирался потом до дома и шел по улицам не вдоль тротуаров, а больше поперек их. Но я дошел, потому что душили меня слезы, когда я понял, что тогда в поезде пыталась она спасти меня от этого урода. И еще я понял, что, если бы Василек не уехал из Магнитки, я бы в тот же день убил его.

____________



Годы! Они летят, как поезда в песне. А три остановки в пути – это три моих безрадостных брака. Две дочери, как два светлых пятна за 40 лет, пролетевших с того дня студентов. Где-то далеко в прошлом остались детство, и моя глупая, взбалмошная, но все же по-своему счастливая юность. Такая же, как и у миллионов молодых людей того времени.



Я смотрю на стрелки больших настенных часов в моей комнате и прошу их отмотать время на несколько лет назад. И стрелки часов послушно начинают двигаться в обратную сторону. С начала так медленно и неуверенно, а потом все быстрее и быстрее. И вот уже умчались в прошлое последние десять лет моей жизни.

____________



Мы с женой приехали в это экскурсионное бюро в Уфе по совету наших знакомых. Тогда мы впервые рискнули выехать по турпутевке в Эмираты. Офис этого туроператора располагался в шикарном многоэтажном здании. Жена сразу же устремилась к словоохотливому менеджеру, который просто засыпал ее подробностями предстоящего путешествия и проживания. Я же устроился в сторонке на мягком диване, стоявшем у одного из окон помещения. Соседним окном занималась уборщица, а рядом со мной у моего окна расположились две довольно молодые работницы этой фирмы. Мое внимание привлек их разговор.

— Неля! Говорят, ты снова села на диету? – спросила одна другую.

— Что поделать, — пожаловалась подруга, – Полгода как бросила свое голодание, а потолстела чуть не на 10 кило.

— А я считаю, что полнота не портит человека и вообще, что суждено, то суждено. Вон, гляди, наша уборщица – разве дашь ей пятьдесят? Фигура у нее, как у двадцатилетней девчонки. Да и на лицо она – просто красавица, хоть и башкирочка

— Где они так здорово сохраняются? – посетовала первая.

— Не поверишь! Где? – В тюрьме! Она говорят двенадцать лет там отсидела. И это с двумя высшими образованиями.

— И за что?

— Говорят, мужа убила. Издевался он над ней все десять или двенадцать лет. Бил унижал. А сам, говорят, пьяница и бездельник. Бывший спортсмен, а все туда же.

— Слушай, а еще говорят, голос у нее, как у Анны Герман с каким-то прямо волшебным тембром!

— О! Вон послушай, она как раз поёт.

Я вздрогнул, не просто вздрогнул, а прямо затрясся. Я столько лет и столько раз слышал во сне этот голос!



Крутится, вертится шар голубой,

Крутится вертится над головой.

Крутится вертится хочет упасть…



И тогда я тихо произнес:

— Земфира!

Но она услышала. Пение прекратилось. Тряпка выпала у нее из рук. Она медленно-медленно повернулась и взглянула на меня. За двадцать пять лет ее лицо почти не изменилось. Я видел, как наполняются слезами у нее глаза.

— Саша! – это крикнула моя жена. Иди скорей в кассу, а то они сейчас закроются на обед. Ну что ты там стоишь, как столб, давай быстрее!

И я снова услышал ее голос.

— Вы обознались, гражданин! Идите скорее в кассу, а то жена ваша рассердится не дай бог. Идите, не мешайте мне работать …

И отвернулась. А плечи у нее затряслись…

_________________________________

Не встречайтесь с первою любовью.

Пусть она останется такой:

Тихим счастьем или острой болью,

Или песней, смолкшей за рекой.



Не тянитесь к прошлому, не стоит,

Все иным покажется сейчас.

Пусть хотя бы самое святое

Неизменным остается в нас.

Юлия Друнина

______________

Детство от нас не уходит,

Детство всегда вместе с нами,

Те, кто от детства уходят,

С детства живут стариками.

Детство от нас не уходит,

Детство живет в нас всегда.

Просто из детства уводит

Жизни людской суета …

________________________________

1. Театральная
рассказ

- Я тебя люблю!

- За что?

- Я пока не знаю, мне 3 года, я пока просто так люблю…

____________

Майский легкий ветерок робко забегал в открытую форточку моей комнаты, занося и оставляя после себя запах распустившейся сирени. Вдоль всего дома прямо напротив окон протянулся сквер, названный Лермонтовским в честь недавно поставленного там памятника Михаилу Юрьевичу. Красивый тротуар из красной плитки вместе с парковыми скамьями в этом году просто утонули в ярких голубых, фиолетовых и розовых соцветиях.

Проводив любимую внучку в последний раз в детский садик, я вернулся домой, представив себе, как через три месяца вместе с мамой моя маленькая девочка с букетиком цветов помчится в школу. Завтра садик закрывают на ремонт и детям подготовительной и старшей групп предложили провести два летних месяца дома. Все же лучше, чем ходить в уплотненные группы вместе с малышней.

Молодые соседи за стеной включили музыку. Чуть слышные через стенку звуки песни на фоне сиреневой реки под окном напомнили мне давно осевшие в сердце берега одиночества. Услышав красивый голос Валеры Залкина, я почти сразу почувствовал жалость к этой одинокой веточке, словно к товарищу, по несчастью. Да, одиночество – болезнь очень гордая, но и очень жесткая. Потому оно и считается уделом сильных, а слабые жмутся к толпе. Ведь чтобы жить без корней, нужно иметь очень сильное сердце.

Одинокому, неодушевлённые предметы приносят больше облегчения, чем чьё-то сочувствие или утешение. И тогда человек бросается, как за соломинку к своим старым, полузабытым, любимым вещам. И вот уже всё стало проще. Он начинает спокойно ходить и ровно дышать. Потом замечает, как отпускает напряжение.

Открыв старый семейный альбом с чуть пожелтевшими черно-белыми фото, я пропустил пару листов с тогда еще молодыми, но уже давно ушедшими родителями, и остановился, глядя на раздел «Детский сад».

На первом листе старого альбома была сфотографирована вся наша подготовительная группа 25 человек. На самом краю фотографии узенькой плоской скотча был приклеен фантик от конфетки Театральная, который закрывал одну детскую фигурку. Я приподнял маленький, покрытый морщинками времени фиолетовый листок. Из-под него мне прямо в глаза смотрела самая красивая девочка нашей группы – Семенкова Галя. А почему её фигура была заклеена? Да потому что я сделал это восемь лет назад, в тот день, когда узнал, что она умерла от рака. Может быть тогда она была уже не первой из тех детей нашей группы, кто покинули этот мир. Но для меня она была первой из тех 25, кому я пожелал царствия небесного, причем не только первой, но и лучшей, и может даже не только из того далекого времени.

- Теперь можно и отклеить это фантик, - подумалось мне. – Она уже не одна. Наверняка, там на небушке есть уже и другие наши одногруппники.

Я аккуратно закрепил фантик на свободный уголок альбомного листа. А причем же здесь этот фантик? Да при том, что это была её конфетка. Она в тот день её сама рассосала, а фантик оставила мне…

________

Тогда, много, много лет назад к ней сразу прилепилось прозвище – Семечка. Даже не помню, кто первый так её назвал. Зато хорошо помню, как она появилась у нас в первый день, когда мы перешли из средней группы в старшую. Еще с вечера она, вместе с несколькими ребятишками, которых оставили в садике родители на ночь в так называемой «группе продленного дня», заправляла за собой постель на кровати. Я случайно заметил на её простыне довольно большое мокрое пятно. Это пятно заметил и Славка Моранин, ехидный и наглый мальчишка, которого наша нянечка, Полина Семеновна, терпеть не могла и которому от неё не раз доставалось мокрой тряпкой по Славкиному мягкому месту.

В это время группа уже начала заполняться пришедшими с утра воспитанниками.

- А новенькая обосс…сь, обосс…сь! – заорал он на весь зал, стараясь, чтобы все слышали такую важную новость.

- Замолчи, негодник! – крикнула ему с противоположного угла нянечка, домывавшая там пол. В тот раз она лишь замахнулась на него тряпкой, но подходить к нему не стала, потому, как услышала голос воспитательницы в коридоре.

В это время новенькая сняла с себя мокрые трусики и положила их подсушиться на батарею, которая была горячей. А её кровать находилась с края, у самой стены, возле радиатора отопления.

Славка в это время показал пальцем на её голую попку и толкнул меня в плечо:

- Гляди, какая жо…а, как мячик!

Попка у неё в самом деле была красивая и похожая на розовый мяч, лежавший в углу возле кладовки.

Но на этом нахальный мальчишка не успокоился, а сделал шаг к ней навстречу и с размаху шлепнул ладошкой по её заду. Девочка всхлипнула и, собралась, видимо, зареветь. А Славка уже приготовился было схватить ее за попу обеими руками.

И тут я со все силы ударил его кулаком, сначала по одной, потом по другой руке.

Славка сразу же отскочил в сторону и крикнул мне:

- Ты чё, дурак? Больно же!

- Молодец, правильно! Я тоже щас подойду и добавлю! – крикнула Полина Семеновна

Новенькая повернула голову, благодарно взглянула мне в глаза и быстро накинула на себя платьице.

После этой истории девочка стала ко мне относиться как-то по-другому, чем к остальным мальчишкам. Она старалась играть поближе ко мне, чем к другим. А завтракать и обедать всегда садилась возле меня. В это время я всегда кулаком грозил Славке, видя, что он готовится сделать какую-нибудь гадость Семечке. А вечером она помогала мне надеть пальто и завязывала мне шарф. При этом иногда твердила:

- И чего это я тебе помогаю? Прямо влюбилась в тебя я что ли?

А остальные мальчишки в это время, проходя мимо, завистливо поглядывали на меня. Семечка была очень красивой девочкой и уже второй год её выбирали Снегурочкой на Новый год.

Славка же при всяком удобном случае голосил на всю округу:

- Тили-тили тесто! Жених и невеста!

- Дурак! – говорила ему Семечка.

- Получишь! – продолжал я грозить ему кулаком.

У наших девчонок в группе заводилой была симпатичная, но колючая и задиристая девочка - Боголюбова Любка. Все мальчишки её побаивались. Ударить она могла и не только в лицо, но и между ног.

И вот, как-то раз, таким же майским днем я сидел за столом возле кладовки и смотрел детскую книжку, оставленную воспитательницей. А в кладовке шушукались девчонки, во главе с Боголюбихой. И я услышал обрывки их разговора:

… Да прям здесь, в кладовке…

… Четверых, хватит! Кого, кого…

…Кузю (меня), Славку, Незву (Витька Неизвестный) и Хвата (Тольку Подхваченко)

… После сон часа, Полина, когда смоется…

Хорошо был слышан лишь хрипловатый голос Любки. Остальные звуки я разобрать не смог.

… Надька, да ты и позовешь…

… Снимут здесь в кладовке…

… Да, мы первые, тогда и они никуда не денутся …

К этому времени я уже начал догадываться об истинных замыслах девочек. На душе было уже как-то тревожно, но интересно. И похоже, что этот интерес точно пересиливал некоторый страх…

Потом были голоса, которые я разобрать не смог. И лишь под конец Боголюбиха хрипло буркнула:

- Ладно, хватит… В общем после сон часа перед полдником. Пошли…

Надька Кудинова вышла из кладовки последней. Она подошла ко мне и озираясь по сторонам произнесла:

- После сончаса приходи в кладовку. Незве скажи, тоже пусть приходит…Вы с ним в одном доме живете… Славке и Хвату я сама скажу…

- А за чем? – шепотом спросил я её.

- Зайдете все четверо. Потом трусы снимете… Я вас расставлю по росту …

- А вы?

- Мы тоже без трусов будем! Понял? – шепотом пояснила Кудиниха.

- А потрогать тоже можно будет? – спросил я опять шепотом.

- Можно. Ладно, иди отсюдова…

После сончаса мы зашли в кладовку.

- Надька! Ты покарауль возле двери!

- Да-а? Я же так ничего не увижу!

- Я тебя потом позову!

- Потом! Потом, там уже и смотреть будет некогда.

Мы сняли трусы и выстроились по росту. Первый – самый высокий Славка, за ним я, потом Хват и последний самый маленький – Витька Неизвестный.

Девчонки тоже стянули с себя трусики и отдали их Боголюбихе. Потом двинулись на наш осмотр. Первым от них был Незва.

- Фу! – Сказала Боголюбиха. Там и схватить-то не за что и пахнет плохо

- Да! - Поддакнула самая некрасивая - Тонька Тихомирова. – Точно, смотреть не на что!

Потом пошли дальше.

- Хват! – А чё он у тебя какой-то кривой. И яйца неровные: одно больше другого.

Боголюбиха пощупала у Хвата письку и спросила:

- А у меня потрогать хочешь? … Нравится?

- А чё, она у тебя какая-то мокрая?

- Как дам сейчас по мозгам – сразу понравится!

Потом все четверо подошли ко мне.

- Ах, какая розочка красивая! – воскликнула Семечка. Потом нагнулась и чмокнула мой писюн. За ней подошла Боголюбиха, схватила меня за письку, сжала в руке и сильно дернула за него. Мне было больно, но я мужественно стерпел эту пытку. Из-за боли трогать письки девочек было уже неохота.

Девчонки подошли к Славке.

- Какой большущий! И куда-то вверх смотрит – сказала Тонька.

- Это у него стояк, - пояснила всезнающая Любка. – Мне сестра сказала, что если у парня стояк – он трахаться хочет.

- А трахаться, это что? – спросила Семечка.

- Трахаться – это и есть трахаться! Много будешь знать – скоро состаришься!

Нужно, наконец, прервать описание этой сцены, тем, что в коридоре, послышался, как всегда, строгий голос нашей воспитательницы – Валентины Васильевны, помешавший Славке перетрогать у девочек их письки и позволивший всем успеть восстановить пробелы в нижнем белье.

_____

В тот же день после полдника перед прогулкой Семечка подошла ко мне и тихо предложила:

- Давай сбежим из садика с прогулки в сквер? Все равно Валентина Васильевна со своей Ириной Семеновной, как всегда целый час сплетничать будут. Вот и не заметят…

- Давай! – согласился я. – А зачем?

- За счастьем! – сказала Семечка.

- Интересно! – про себя подумал я, но вслух ни о чем не спросил.

Действительно, две наши группы: подготовительная и старшая после полдника выходили на прогулку и фактически играли вместе на одной территории. Тем более, что наши воспитательницы никогда не успевали за это время вдоволь наговориться.

_______

Тогда еще в этом сквере не было памятника Лермонтову. И фонтаны толком не работали. А скамейки были совсем простенькие, но также успешно прятались за кустами буйно цветущей сирени. Прохожие заполняли скверик лишь ближе к вечеру. Поэтому в это время там еще почти никого не было, кроме немногих ребятишек, в основном случайно забредших туда школьников.

Мы нашли с Галкой самую глухую скамейку. Было очень тихо. Чуть дальше в липах, посаженных по краям сквера на все лады чирикали, свистели и щелкали птички. Липы еще не зацвели, поэтому в сквере господствовал лишь аромат сирени. Все в тот день словно было создано для умиротворения и любви.

- И где же это, твое счастье? – спросил я Галку.

- Сейчас будем искать его! Сломай мне веточку сирени. Она высоко, и я не достану.

Я подпрыгнул и сломал для неё самую пышную гроздь цветков.

- Смотри, - сказала Семечка. У каждого маленького цветочка только 4 лепестка. Нужно найти цветок с пятью лепестками.

И мы стали искать это цветок вместе. Галка не обрывала цветки с четырьмя лепестками, поэтому искать вдвоем на одной ветке было неудобно. Я сломал еще одну веточку для себя и тоже стал на ней искать пятилепестковый цветок.

- Ура! Есть! Нашла! - закричала Семечка. Сорвала маленький цветочек с пятью лепестками и протянула его мне. В это время и я нашел точно такой же.

- Это и есть счастье? – спросил я Галку.

- Нет! Счастье придет, потом. Может через год или два, или десять лет.

- Десять лет – это очень долго, - произнес я.

- Давай съедим эти цветки! Я свой, ты свой. Тогда оно точно придет быстрее.

Мы съели, каждый по цветку.

- Теперь надо поцеловаться! – сказала Галка.

- Как будто без цветков нельзя это сделать, - пробурчал я.

- Можно, но тогда бы это было не для счастья!

- Целуются всегда для счастья, - парировал я.

Она обхватила меня за шею и протянула ко мне лицо. Я нежно чмокнул её прямо в губки.

- Нет, надо не так!

- А как? – удивленно спросил я.

Семечка снова приблизилась ко мне и прямо впилась в мои уста.

Я облизал слегка онемевшие губы и сказал:

- Здорово! И пахнет мятой!

- Это потому, что я перед этим конфетку съела?

- А у тебя нет еще?

- Нет, вот только фантик от конфетки остался. Называется Театральная. Возьми его. Станет грустно понюхаешь и вспомнишь про меня. Мои папа и мама недавно разошлись, и мы с мамой уезжаем к бабушке в другой город.

Я положил фантик в карман, потом обнял её и долго-долго смотрел на её такое милое лицо, словно пытаясь запомнить все его черточки и складочки:

- Я тебя и так не забуду! Никогда, никогда… Слышишь? Никогда…



________________

2. Неудача
Рассказ

- Годы, вы как чуткие струны…

Только тронешь – запоет струна.

___________

Память, она как нежный спящий котенок. Свернется себе в клубочек где-то в глубине души и спит, спит … И когда проснется не знаешь. Иногда лучше её не трогать, не будить. А если случайно разбудишь, ну тогда берегись! Она набросится на тебя и начнет терзать, а порой и просто грызть безжалостно, не останавливаясь ни на миг …

Майские дни всегда наполнены особенным, пьянящим запахом природы, окончательно проснувшейся после зимней спячки. И запахом, и цветением, и пением на все лады и трели счастливых птиц, любующихся на только что открывшее глазки свое нежное потомство.

Но в те далекие годы пели не только птицы. Пели все люди. А как было не петь? В конце 60-х страна на глазах окончательно поднималась из наспех сколоченного барачного послевоенного времени. Сейчас, это трудно представить себе, но по улицам шла и пела не только молодежь. Пели, не стесняясь, и старички, и старушки, пели прямо на улицах, когда шли из магазина домой, когда просто так себе шли и даже, когда брели потихоньку из поликлиник и больниц, забывая про свои не очень благоприятные прогнозы.

И в этом пении особое место принадлежало пениям под гитару в городских парках и скверах. Оно начиналось, когда уже слегка темнело и поток гуляющих почти затихал. И тогда через каждые 20-30 метров раздавались звуки гитар, иногда больше похожие на шумовые эффекты, что применяли расплодившиеся ВИА на своих выступлениях. Но качества игры здесь не играли заметной роли, хватало того, что было для пения, то одинокого, мальчишеского или девчоночьего, а то и дружного в разноголосье.

У многих мальчишек, начиная с 6-7 класса была мечта – научиться играть на гитаре. В те годы понятие «играть» сводилось к умению бить по струнам, набирая 3 – 4 аккорда. Но все равно, этому приходилось учиться. Потом от струн болели подушечки пальцев, зарастая потихоньку на годы мозолями.

Вот и мне удалось разучить эти 4 аккорда, а потому, и просить родителей купить сей славный инструмент, очень дефицитный для того времени. Не знаю, как, но отец где-то раздобыл и принес мне большущую гитару, издававшую громкие, красивые, чуть глуховатые звуки. Гитара эта вызывала дикую зависть у других гитаристов нашего двора, что тренькали на простеньких плоских обычных гостовских инструментах. И еще, я тогда пел. Пел, не потому что была гитара, а потому что с 3-его по 5-й класс ходил в школьный хор и выступал с сольными номерами на всех школьных мероприятиях. Так что вместе с этой большой темно-красной гитарой я был во дворе довольно востребованным исполнителем.

Заканчивался мой девятый класс. И мы, мальчишки тех лет, мечтали о подругах. Хвалились друг перед другом о своих любовных успехах в покорении сердец молодых девчонок. Хвалились и мечтали о любви. Мечтали, потому как были романтиками. Тогда вообще было время романтиков. Все читали и смотрели Алые паруса, пели про Бригантину. В нынешнее время современные мальчишки нас бы подняли на смех. Сейчас о том, чтобы «потрахаться» с девчонкой говорят, как о необходимости, как вот руки помыть или зубы почистить утром.

А мы о таком даже не мечтали, И слов таких еще не знали. Знали слова намного грубее и произносили их, конечно. Но! …Действий, связанных с этими словами, как-то презирали, что ли. Потому, как презирали и девчонок, готовых на эти действия. Каким-то шестым чувством понимали, что это не то, что нужно. По крайней мере тогда …

Так вот у каждого из моих друзей была своя «чувиха». И все знали чья она считалась и не вмешивались, порой даже охраняя эту «чужую» для себя собственность.

У меня тоже была подруга. Звали её Люба. И мы встречались. Свидания были не каждый день, а примерно раза три – четыре в неделю. На встречах были в кино, просто гуляли в парке и целовались. Это считалось верхом победы. Еще на ступеньку выше было приглашение девчонки зайти к ней в гости. Со стороны девочки это означало уже настоящие чувства. ______

И вот, в один из вечеров, когда я проводил её, как всегда, до дома, она вдруг предложила мне зайти к ней домой. Мы поднялись к ней в квартиру. Люба усадила меня за стол на кухне и напоила чаем с очень вкусным клубничным вареньем.

Потом мы слушали музыку на её радиоле. Тогда были виниловые пластинки, что выпускала всесоюзная фирма Мелодия. Помню слушали «Ландыши», «Давай никогда не ссориться», «А снег идет», «Московские окна».

Затем она достала вообще какую-то непонятную тоненькую, как тряпочка пластинку. Помахала ею у меня перед носом:

- Это из журнала «Кругозор», знаешь такой?

- Не-а! – сказал я. – Никогда не видел.

- Потом покажу. Вот послушаем молдавский ВИА, называется «Норок».

И мы послушали. Целых три раза слушали. Мне этот «Норок» и их песня ужасно понравились.

Чуть позже мы услышали звук открывающего входную дверь ключа.

- Это родители? – испуганно спросил я Любу.

- Нет это моя старшая сестра – Элка. Она в нашем институте на третьем курсе учится. Я тебя потом с ней познакомлю. Но только если дашь мне слово …

- Какое? – осторожно спросил я её.

- Что не влюбишься в неё!

- А почему это я должен в неё влюбиться?

- Потому что она страшно красивая, потому что за ней целый хвост её ненормальных друзей-студентов тянется. Потому что она у меня трех парней уже отбила… Только посмотрела на них и все … Ты – четвертый будешь! Понял, дурак?

- Ну, насчет «меня у тебя отбить», это мы еще посмотрим! – с уверенностью произнес я.

- Ладно! – ответила Люба и приоткрыла дверь в свою комнату. ______

Через минуту в дверь вошла эта девчонка. У меня сразу пошел холодок по спине … Огромные ярко-синие глазищи. Такого же цвета, как и у Любы только раза в два больше. И еще с какой-то просто дьявольской поволокой. Слегка припухлые губки, чуть вздернутый носик, красивая, лихая челка и дерзкий, насмешливый взгляд.

- Господи, где же я видел этот образ? – мелькнуло у меня в голове. – где?

- Есть вспомнил! Это же Тоська - Тоня Маркони из недавно снятой Республики ШКИД! Точно, она! А может, красивее? Может! И даже намного …

Девушка подошла к диванчику, на котором сидели мы с Любой.

- Это что, и есть тот самый Саша-гитарист, который еще и поет? – с каким-то особым пренебрежением произнесла эта наглая красавица.

- Я, Элла! – и подала мне руку, чуть заглянув мне в глаза. А вот именно этого, «чуть», наверное, мне и хватило, чтобы, заикаясь произнести:

- С-саша, м-можно Шурик!

- Ладно, все ясно! Чай пили? Варенья мне оставили?

- Да, да! – кинулась с ней на кухню моя Люба

Она прикрыла за собой дверь, но я слышал на кухне хоть и обрывки их слов, но слышал:

- Так себе!

… … …

- Да ничем не лучше, Толика, Генки и Лехи …

- Да нравлюсь, и очень!

… … … …

- Только попробуй, тварь! Убью сразу!

… … должна быть благодарна мне …для них я самое надежное испытание…

… … …

- Да. их честности и верности …

- … твой испытательный полигон не прокатит …

Еще через минуту раскрасневшаяся Люба вернулась и села рядом со мной:

- Пошли, еще немного прогуляемся? Я прям успокоиться не могу здесь … после её прихода!

- Пошли!

Но тут вошла Элка и уже в сногсшибательном, коротком до плавок домашнем халатике. Все что он не скрыл было бесподобно. Сердце у меня сразу так и провалилось куда-то …Лицо стало краснеть …Но Элка выручила и отвлекла меня от крамольных мыслей, что там – под халатиком?

- Вот что, молодежь, сегодня среда. Через два дня у нас с ребятами поездка в Абзаково. Берем две палатки, еды и выпивки на два дня. Но нас только пятеро: я, Жанка Клепа, Борис, Димон и Павлик. Катька и Тоха отказались. Тоха – наш походный гитарист, Любка, ты же знаешь? Кто нас развлекать-то будет? Поехали с нами? Хоть побудете со взрослыми ребятами! С вас ничего для поездки не причитается! На полном нашем обеспечении! Ну как?

- Мы подумаем! – сказала Любка.

- Как моя Люба решит! – поддакнул я.

- Пошли на улицу, – и потянула меня за руку.

__________

Встретились мы с Любой в пятницу вечером. Всегда уверенная в себе и активная на разные темы разговора, она пришла какая-то вялая и молчаливая.

Я сразу заметил в ней какие-то перемены и про поездку даже не стал её спрашивать:

- Что случилось? Ты явно не в себе. Дома неприятности?

- Нет, все нормально!

- Может приболела? У вас же, девчонок, какие-то трудные дни бывают? Да?

- Да нет, у меня все в порядке. Грустно все как-то … С утра сегодня. Просто так, ни с того, ни с сего. В общем хандра. У меня так бывает, иногда, редко правда. Потом проходит, само …

Потом мы шли по скверу минут пять молча. Она держала меня под руку. Показалась свободная лавочка.

- Может присядем? – спросил я.

- Давай! – ответила Люба и мы присели. Затем она, сразу так, перешла к делу.

- Завтра мы едем с Элкиными друзьями в Абзаково.

- Люба! Если из-за этого у тебя испортилось настроение – давай не … Ну её, эту поездку!

- Я уже пообещала Элке. Если ты не поедешь, то поеду одна с ними.

- Да что ты такое говоришь! Разве ж я брошу тебя одну этим дуракам-студентам на съедение?

- Я не очень съедобная. Но я рада, что ты меня не бросаешь … пока …

- Да, что значит пока? Я не собираюсь тебя никогда бросать! Что с тобой?

- Да все будет нормально, завтра. Просто сегодня мне сон плохой приснился. А я такая дура, что весь день теперь из-за этого сна переживать буду!

________

Наутро за 15 минут до посадки на поезд Магнитогорск-Белорецк мы встретились на перроне вокзала. Я прибыл со своей большой гитарой и маленьким рюкзачком, куда мама положила мне две банки тушенки, две рисовой каши, немного краковской колбасы и булку хлеба. Отец достал из холодильника и положил мне в рюкзак две бутылки жигулевского пива.

Борис, Димон и Павлик показались мне здоровыми мужиками. Под ногами у них стояли три спальника, две палатки и три рюкзака с провизией. Из рюкзаков предательски выглядывали горлышки столичной водки.

Один из парней подал мне палатку со словами:

– Это двухместная. Но наших трех дам вполне себе примет. Ты же мужик. Вот будешь отвечать за её установку. Я – Димон, это Борис и Павлик.

Мы поздоровались за руку все четверо.

- Это Жанка-Клепа! Клепа – это, что-то вроде псевдонима. За её любимое платье с кнопками, которые мы называли заклепками.

Элка дальше объяснила так:

- Абзаково мы проезжаем. Там каждый куст уже истоптан. Едем еще два прогона и выходим на остановке Урал-Тау. Это главный хребет. Поднимаемся в горы к истокам ручья и ставим палатки. Димон дорогу знает. Все, садимся, поезд подали на посадку.

________

В поезде ехали почти три часа. Наконец доехали к месту высадки. Вышли из вагона. На остановке три домика. Один вроде вокзальчика и два жилых. Вот и весь поселок.

До ручья поднимались целый час. Но место было очень красивое. С одной стороны, отвесная стена скалы, высотой метров семь-восемь, с другой - шикарный вид на спуск в долину, где виднелась наша железная дорога. Ручей, шириной почти два метра, бил прямо из-под скалы и где-то далеко внизу через несколько километров превращался в маленькую речку. Возле выхода ручья из скалы небольшая полянка, где можно было поставить 3 – 4 палатки. Дальше, густые кусты с трех сторон. За ними высоченные сосны в обхват шириной.

- Мы здесь с альпинистами в прошлом году отдыхали, – объяснил Димон. Здесь крутизна больше 60 градусов. Ребята на этих скалах с удовольствием целых три дня тренировались.

Поставили палатки. Мы управились с Любой и Жанкой втроем меньше чем за полчаса. Элка занялась подготовкой к обеду. Однако подготовка затянулась и пока мы раздобыли дрова, пока на них что-то закипело, прошло еще часа два. Однако до пяти вечера мы все же пообедали. Выпили на шестерых две водки. Мне и Любаше налили лишь половинную дозу. Люба половину этой дозы с удовольствием отправила в ручей. Я осилил, то что мне предложили. Потом полезли выше в горы, обследовали совершенно дикие места, видели двух косулей и спугнули зайца. Там же сделали несколько фотографий. Вернулись к ручью часов в семь. Взялись готовить ужин.

В девять сели ужинать. Выпили еще две бутылки. Мне показалось, что мужики эти «ни в одном глазу».

- Здоровые черти! – подумалось мне. А в голове уже шумело. Ребята поняли мое состояние, который Павлик бросил мне:

- А ты пока коней своих притормози, а то весь концерт нам испортишь. Давай доставай свою шестиструнную и начинай …

С этого времени я больше играл и пел, чем ел и пил. Ладно, репертуар у меня был вполне изрядный. От моих школьных и до современных песен, которые пели все хором. Ну и потом до Окуджавы и Северного, полублатного шансона «Американки», «Последнего переулка», «Эшелона». «Золотой стрелы».

Костер горел. Было около двенадцати ночи. Я, Люба и Жанка сидели у костра. Элка с тремя парнями отошли прогуляться. Я пел. Возле меня стояла начатая бутылка водки вместе со стопкой. Иногда мне приходилось прерывать свое пение, потому что надо было чуть-чуь плеснуть водки и глотнуть, чтоб «прополоскать» горло. Люба и Жанка клевали носом. Потом уползли в двухместную палатку и залезли в спальные мешки.

Свой концерт я прекратил. Сидел и смотрел на огонь, подбрасывая сухие ветки, чтоб не погас. Веток было много. Выпито мною тоже было немало. Голова кружилась. Немного тошнило.

Пришли с прогулки Элка и трое ребят. Элка зашла в палатку и вытащила из неё свой спальник.

- Там дышать нечем! – объявила она всем присутствующим. Я буду спать на свежем воздухе. Забрала с собой спальник и легла за палаткой, метров в десяти от костра.

Ко мне минут через пять подвинулся на коленках Павлик:

- Слышь, Санёк! Ты давай, голоси, не останавливаясь минут пятнадцать-двадцать, понял? Потом шатаясь ушел за палатку к Элке.

И я заголосил изо всех своих легких:

- В Москве ночные улицы

В неоновых распятиях.

У ресторана блудницы

Целуются в объятиях …



Потом, когда кончилась, стал орать про шар голубой. А когда голубой шар остановился, услышал довольно громкий хлесткий звук и голос:

- Больно же? …

- Давай, вали, вали отсюда …

Павлик свалил, прополз в большую палатку, лег и захрапел на весь лес.

______

Затем я услышал голос Бориса:

- Ты пой, пой давай! Знай свое дело! Понял?

Я снова заголосил:



- Средь них и ты влюбляешься

С глазами неба синего

В чужих ногах валяешься

Семнадцать с половиною

«С глазами неба синего» орал просто из последних сил. Чтоб она лучше слышала …

Только куплет закончился услышал злой и громкий Элкин голос.

- Пошел отсюдова! … Как далеко? Подальше пошел, понял? Как минимум вон в ту палатку …

- Наверное специально так громко, чтоб и Димон успокоился, - подумалось мне.

_______

- А мне идти или нет, как думаешь? - спросил Димон. Я молчал, что мне оставалось?

Димон все же ушел за палатку. А я снова заорал, чтоб она слышала:

- Кого так жадно ищешь ты,

Бредешь дорогой длинною?

Потом глаза заплаканы

Семнадцать с половиною …

Минут пять было совсем тихо. Орать уже сил не было. Я просто сидел и ждал. Ждал, понимая с ужасом, что жду, не дождусь её голоса. А вдруг не дождусь? Но, наконец, минут через пять услышал, негромкое:

- Да никого мне не надо! Идите вы все …

И Димон тоже ушел и залег в палатку. Я сидел у костра и чувствовал, что засыпаю. Но вдруг … услышал:

- Саш! Иди сюда!

И я пошел, поднялся и пошел с трудом передвигая ноги, понимая, что, если даже упаду, все равно дойду или доползу до нее.

Она лежала в спальнике, показавшись мне такой маленькой, словно игрушечной, но такой красивой и желанной, что мне стало трудно дышать.

- Иди ко мне, это большой мешок. Мы с тобой худенькие, поместимся …

И я тихо и осторожно прямо ввинтился к ней. Голова сразу закружилась от её запаха. Мне так хорошо не было никогда в своей жизни, ни до, ни после этого момента.

А потом она обняла меня прижалась ко мне, и я услышал такое, что никогда не должен был слышать, о чем не мечтал бы в самых сладостных снах:

- Саша»! Е-и меня!

Я не поверил своим ушам, приподнял голову и стал целовать всю её, целовать по кусочкам, куда только мог дотянуться.

А она снова повторила:

- Е-и меня, Саша!

Потом еще несколько раз повторила эти слова. А я все целовал её, так и не решаясь даже приподнять её вязанную кофту, под которой не было лифчика.

Элка положила мне ладонь на глаза и закрыла мне их.

- Давай спи, успокойся и спи …

______

Утром меня разбудил Димон:

- А где же наш гитарист?

Потом он помог мне выбраться из её мешка. Все видели, как я вылезаю из этого спальника. Все, даже моя Люба. Элка отвернулась и не глядела ни на кого, ожидая, пока все разойдутся.

- Ну, ты мужик! – протянул мне руку Димон.

- Ничего не было! – буркнул я в ответ.

- Какая разница, что было? Главное - ты был с ней. Она ведь никого из нас никогда к себе не подпускала. Поцелуи принимала и то дружеские. Чмокнет в щечку и все на этом. Вот так …

_______

Мы немного позавтракали, собрали палатки и решили вернуться домой на дневной электричке.

Впереди всех на станцию шли Жанка с Любой. За ними все трое ребят. Мы с Элкой шли последние. Перед самой станцией она остановила меня и сказала мне слова, которые я потом запомнил на всю жизнь:

- Саша! Как бы ты не оценивал свои поступки, какими бы правильными они тебе не казались, все же знай и помни:

- Каждая женщина имеет полное право на кусочек своего счастья. Пусть маленького, но своего.

Я тогда молча кивнул головой и толком не понял, что она имела в виду, потому, как думал совсем о другом. Я думал о том, что и меня постигла такая же неудача, как Толика, Генку и Леху. А что я мог с собой поделать? Черт с ней, с этой неудачей, зато я был счастлив по-настоящему! И может быть один-единственный раз на всю оставшуюся жизнь!

________

А может, я просто не заметил, как вчера со мной попрощалось детство …


_______________