И уносит предутренний ветер страх и боль, смыв порывом апрельским
Но в аду приоткрытых дверей промелькнула и скрылась душа.
И свиваются легкие петли, к небесам протянув арабески,
первый лучик льёт мёдом елеи на часы, что беззлобно спешат.

И нет боли, нет боли, нет боли!
Только звук - бьётся стрелка о стрелку,
попадает свихнувшийся Кролик,
в белой лайки перчаточный плен.
И в прицелах бесстрастных моноклей
видно - тонкая, слабая венка
рвет висок. Я кричу, но оглохли,
все кто слышал меня. Гуинплен
улыбается страшно и лживо,
поправляет края одеяла.
Необъятный и потный загривок
весь унизан цепями крестов.
Эта ложь слаще всяких наживок,
я по-рыбьи с крючка их срывала!
Но надежда, как птичка пуглива,
и бессильна для тех, кто ГОТОВ!

И уносит меня. Мотылёк я,
что прижат ветерком к влажным стёклам.
Раскачался фонарь кособокий,
разбросал тени рваным тряпьем.
Я пришла и ушла одиноко,
кем-то строгим предписаны сроки.

Так кричат безутешно сороки,
и оконный так чёрен пролом.