Над речкою месяц скользит по небесной коже,
вода отвечает прибережным шипеньем,
такой диалог во все времена непреложен,
и ты не последний кто слышит его. И не первый,

который /в погоне за нимфою призрачной Эхо/
ступает на лунную тропку, сливаясь с ней нервной лигой
/эмоции Диониса не слишком надёжный вектор,
опасен для ритма сердечного этот пиррихий/.

Так лучше домой возвращайся — где окна глядят с балконов,
в подъездное варево вверх провожают ступени,
где кольца асфальта опутывают анакондой
твоё недостойное жадности долготерпение.

Нутро городское, день выхолостив, заскулит пёсьим,
строфа о тоске отлежится на полке верхней,
и втискиваясь в тетрадь между строк синеватых полозьев
откажет сама себе быть, ибо будет просроченно-ветхой.

Так вязнет действительность в субъективистских сальто:
зевота усталости, утренний бодрый возглас,
синкопы страстей - продлеваются в снах глиссандо.

Аутодафе бытия сплавит всё в мозаичный образ.

Там будет всего понемногу: хвосты рептилий,
взгляд филина, крылья стрекоз, перепонки жабьи;
спускаются ангелы, вязкой слюною рты их
наполнены, будто бы радостным урожаем.

Уснув пробуждаться не думай, срывай снов гроздья:
на маковом поле роса, в паутинках тонких
запуталось солнце.

Герои Йеронима Босха
глядят на мозаику нервно и курят в сторонке.