Кораблик из сосновой кожуры
под парусом из фантика конфеты
"В постели ледяной " (читаем Фета)
застыл и вмёрз. Всего-то до поры
давным-давно запрятанного лета,
где бабушка купает нас в тазу —
меня и солнце, гонит стрекозу,
желавшую пробраться без билета,
на голубом фасеточном глазу
в партер спектакля "Вымытая кошка".
Я щурюсь по-кошачьи, тру ладошкой
глаза, срываясь в рёв за "дерезу".
Бабуля в рот закидывает но-шпу,
она с войны с изжогой на войну.
Малая я, не чувствую вину,
да и реву скорее понарошку.
— Так будешь плакать, внука, — я умру.
Реву взаправду, бабушке я верю.

Я вздрогнула, поп громко хлопнул дверью,
ушла бабуля рано поутру.
В то утро вместе мы осиротели —
что я, что солнце. Поедом себя
я ела долго, аж до октября.
Кораблик вмёрз, стрекозы улетели