У нас манна небесная — мы не сеем,
Нам идти и идти с Моисеем
Через голые земли на север,
В тех краях не бывал сам Ной.
Раздвигаем моря и скалы,
Наши души полны песками.
Тот, кто высек слова из камня,
По пустыне идёт со мной.

У него красота иная,
Так, сандалии не снимая,
Сам дошёл до горы Синая
От египетских ярких стен.
Но ещё не рождён, не видан,
На нём кончится род Давида,
И не будет другого идола,
Кроме идола на кресте.

А пока всё в мозоль содрали
Эти кожаные сандалии,
По дороге в Ефам скандалили,
Хоть давно мы с ним и близки.
Без него, если честно, ну вот никак,
Так что вещи в мешочек плотненько,
А под утро дорогой плотника
За собой оставлять пески.

40 лет, 40 зим и осень,
Люди пыльные рясы носят,
Не Марии и не Иосифа —
Только псы разлеглись, устав.
Им на смену приходят дважды,
И, как волк клыкаст, сторож каждый,
Ненавидящий слуг и граждан,
Их законы и их устав.

А красивы, мой друг, — друг рая,
И дорога у нас другая,
Фараонов в пути ругаем,
Ловим ласточек и ветра.
Эх, успеть бы испить все реки,
Пока персы пришли и греки,
Пока трижды прокукарекал
Золотистый петух Петра.

До того как я встретил друга,
9 лет и зим было туго,
Ни посева там и ни пугола,
Дождь историей запрещён.
На песке вверх лицом лежали
И кинжалом скребли скрижали.
Были острыми те кинжалы,
Но ушёл он и не пришёл.

Наши жёны плели корзины,
Но прочней бороды козлиной.
И был посох у нас осиновый,
Дал тот посох родник из скал.
А я шёл за спиной у старых,
По следам тех людей усталых.
Тёплый ветер сомкнул уста их,
В птичьих стаях его искал.

Месяц плыл, и к горе печали
Как корабль египтян причалил.
То ли вороны накричали,
То ли люди, как я, с трибун,
Дном стал, будто покрытый илом,
Дом, который соломой крыл я,
А теперь пусть отрежут крылья
Моему золотому ястребу.