Всё, что случилось, вмещается в ночь и день
материалом скомканным в тебибайты и мебибайты.
Под тенью домашней смоковницы цвёл Эдем,
в парламенте кухонном шли заседания и дебаты.
Все желтогрудки слетались на пресс-релиз
к тесной кормушке, засыпанной манкой и гречью.
Стряхивал пепел и сны за балконный карниз
Цезарь в семейниках клетчатых, с праздничной речью.
Сочно шипели блины, шпиговался жирнейший кроль,
липла клубничным компотом к губам - Циннила,
а по ночам разжигала и грела плебейскую кровь,
что более собственного дыхания нежила и ценила.
Ей одной было знать, как предательски звёзды врут,
как закаты с рассветами сохнут до капелек яда.
Поднимался по лестнице к дому ревнивый Брут,
разрывали глазами царицу соседки-наяды.
Жена Цезаря - вне подозрений и вне сети,
в тишине распускаются пальцы в клавиатуре.
Гай остался в долгу перед той, что ему седин
добавляла клочками, в стаканы плеская бури.
"Разлюби меня!" - надпись украсила длинный нож,
а на теле её из одежды - браслеты и масло.
Проникая, железный язык обессиливал ложь.
И смеялся пьянеющий Брут, в эйфории смеялся...