Вчера почтальон стал невкусным.

Еще позавчера он напоминал молодую телятину, томленую в шампиньонах. А на прошлой неделе это была брынза, запеченная с помидорами черри и сдобренная оливковым маслом. Но вчера пришел, видимо, срок, оставить тушку бедняги в покое. Покойся с миром, дорогой почтальон. Не переживай за письма – они никому уже не понадобятся.

Его лицо выцвело, как старый плед, на который гадили три поколения кошек. Его пузатую сумку ты вспорола ножом – тем же, которым я вспорол его живот. Освобожденные буквы кружили над нами пчелиным роем.

Это была твоя идея – освободить буквы перед тем, как мы покинем мир. Перед тем, как дурное нечто навсегда поглотит наши дряхлые, немощные мослы. Все нелепые идеи всегда исходили от тебя – включая пьесу «Старые деревья не хотят есть манную кашу».

Почтальон, однако, был крепким малым. Он не хотел отдавать буквы. Но мы его переубедили. Правда, слегка перестарались.
Освобожденные буквы плясали перед нами и складывались в слова. «Съешьте его». О, это, безусловно, ужасно! Ужасно. Ужасно. Ужасно вкусно. Но у всего есть свой срок. И сегодня нам пора расстаться. С почтальоном. С миром. Друг с другом.

Я крепко обнимаю тебя и шепчу то, что ты так жаждешь услышать: «Нас с тобой зашьют в огромной рыбе, как ты и просила».

Ты улыбаешься, и твой слуховой аппарат, похожий на слизня, возбужденно впивается тебе в ухо.