Его зарыли в шар земной,
А был он лишь солдат,
Всего, друзья, солдат простой,
Без званий и наград… © Сергей Орлов

Он умер не от пули. Он умер от холода. В грязи и тишине. В той страшной тишине, которая наступает после боя, когда уши закладывает, а сердце колотится уже без толку, потому что крови почти не осталось. Лежал в воронке от авиабомбы, на дне которой хлюпала жижа, и смотрел в небо.

Августовское небо над Крымом.

Дождь моросил с утра, мелкий, противный, липкий. А теперь, к вечеру, вроде перестал. И сквозь рваные тучи пробился луч: прощальный, жёлто-белый, совсем как дома, в горах, когда солнце садится за Куртатинское ущелье и золотит камни.

Тихо летел с небес, падал на камни сном.

Он зажмурился и сразу увидел отца. Асахмат сидит на крыльце, опершись на резную палку, и смотрит на дорогу. Мать Тассо месит тесто в доме: слышно, как стучит скалка по деревянной доске. Братья… Где братья? В поле. Все шестеро. Возвращаются вечером, уставшие, пропахшие сеном и конским потом. Он сам – Магомед – старший, широкий в плечах, смеётся громче всех. Махарбек с книгой под мышкой, он учитель, даже в поле читает. Хаджисмел молчит, курит, щурится на горы. Дзарахмет напевает что-то про девушку из соседнего аула: недавно женился, весь светится. Созырко тащит мешок картошки, ругается на Шамиля, который опять отлынивал. А Шамиль – тот самый, кадровый, в гимнастёрке даже дома – отмахивается: я, мол, своё отслужил, теперь вы за меня. И Хасанбек. Младший. Ещё мальчишка. Только-только усы пробились.

Всё началось в сорок первом. Ещё недавно он работал в поле. Сев только кончился, и земля пахла свежестью. Прибежал соседский мальчишка, крикнул: «Война! Немцы напали!» Вечером отец собрал всех за большим столом.
– Большая сила идёт на нашу землю, – сказал Асахмат, глядя на сыновей. – Чёрная туча закрыла небо. В такой час каждый мужчина берёт оружие. Пусть все семь уйдут защищать Родину, – сказал отец. – Такова наша судьба.

Магомед тогда подумал: «Судьба – это когда выбирают. А мы выбрали сами. Все».

Мать, Тассо, молчала. Обвела взглядом всех семерых. У неё не было слёз. Только руки дрожали, когда резала хлеб. Каждый кусок она перекрестила по-своему, по-осетински, шепнув: «Богом данное, Богом хранимое».

Магомед ушёл первым. Он был трактористом в колхозе «Красный горец» – первый в селе сел за рычаги. Перед отправкой сказал братьям:
– Я покажу дорогу. А вы идите следом. Только вернитесь. Хоть кто-нибудь вернитесь.

Он открыл глаза. Над воронкой низко летела птица. Какая-то серая, худая, осенняя. Неужели здесь, в Крыму, у самого моря, тоже бывают журавли? Он думал, они только в горах живут, на высоте, где снег не тает даже в июле. Мать рассказывала: журавли – это души воинов, которые не вернулись домой. Они превращаются в белых птиц и улетают на юг, к теплу, к вечной весне.
– Мама, – позвал одними губами. – Мама, я тоже превращусь? Только я не белый. Я в грязи. Весь в грязи. И в соли. Крымская земля пахнет морем и кровью.

Никто не ответил.

Вокруг была крымская земля: выжженная, солёная. Земля, на которой он, Магомед Газданов из горного аула Дзуарикау, умирал. Не за свою землю – за общую. За ту, что называется Родина. Где-то совсем рядом, за холмами, шумело Чёрное море. Он его так и не увидел. Только запах слышал: тяжёлый, солёный.

Попытался пошевелить ногами. Одна шевелилась. Второй не было. Или была, но не чувствовалась. Магомед не помнил, когда её оторвало в том самом последнем бою, когда они пошли в контратаку и немцы ударили из миномётов. Он бежал впереди, ничего не боясь – старший брат, пример для младших. Кричал «Ура!» вместе со всеми. И вдруг земля ушла из-под ног, и всё исчезло.

А потом была тишина.

Полежал ещё немного, собираясь с мыслями. Надо было решить: звать на помощь или не звать. Если позвать – немцы услышат. Он уже видел их днём. Они ходили по полю, добивали раненых. Некоторые стреляли издалека. Некоторые подходили близко и, ухмыляясь, перерезали горло штыком. Если не звать – никто не найдёт. Свои отошли на два километра. Пока они вернутся… если вернутся… будет поздно.
– Эй! – крикнул он тихо, почти шёпотом. – Эй, кто-нибудь!

Никого.

– Братцы… – уже громче. – Братцы, я здесь! Не бросайте!
Тишина. Только ветер шевелит пожухлую траву на краю воронки и доносит издалека солёный запах моря.

Он заплакал. Не от боли – её уже почти не было, ноги онемели, и живот тоже онемел, и грудь. От обиды. От того, что так глупо. От того, что мать ждёт, отец ждёт. Все шесть братьев воюют, а он, старший, должен был вернуться – привести всех домой.
– Прости, мама, – прошептал. – Не дождалась ты меня.

Магомед лежал в воронке и смотрел в серое, низкое небо. Ни солнца, ни луны – одни тучи.
– Мама, – прошептал он. – Ты там молись за меня. Я слышу тебя сердцем, молись.

Замолчал. Потом тихо добавил:
– И за братьев тоже. Всем нам нужны твои молитвы.
---
Тассо Газданова, мать семерых сыновей, не узнала, что Магомед погиб в Крыму. Она умерла в сорок втором после третьей похоронки. Ей сказали, что больше нет Хаджисмела, Махарбека, Дзарахмета. А о старшем она так и не узнала. До последней минуты верила: Магомед вернётся. Он же самый сильный, приведёт всех домой.
Как она молилась! Всё шептала что-то по-своему, по-осетински, обращаясь к солнцу и луне:
– Ты греешь моих сыновей? – спрашивала мать у солнца. – Помоги им.
– И ты помоги, – шептала луне.

Верила, что небесные светила слышат её. Может, и правда слышали. Только помочь не смогли.

А Магомед лежал в крымской воронке и обращался к тем же светилам. Но небо было низкое, серое, и ни солнца, ни луны не видно. Одни тучи.
– Мама, – повторил он. – Забери меня. Я хочу к тебе.
---
Холод подбирался всё ближе. Сначала он не замечал его: от страха и адреналина было жарко. Потом начал мелко дрожать. Потом дрожь прошла, и стало… никак. Ни холодно, ни тепло. Просто пусто.

Закрыл глаза и снова увидел дом.

Белым стал древний лес, белым стал старый дом.
Белым стал целый мир, где больше нет парней…

– Магомед! – окликнул его знакомый голос. – Ты чего спишь? Пора в поле!

Он открыл глаза и увидел Шамиля. Брат стоял в своей довоенной гимнастёрке, без знаков различия – он тогда ещё не был лейтенантом, только что из учебки вернулся. Улыбался, протягивал руку.
– Шамиль? – изумился Магомед. – А ты… ты как здесь? Ты где?
– В Латвии, – кивнул Шамиль. – А ты где? В Крыму? Эх, брат, мелко плаваешь. Надо было со мной, на запад. Я бы тебя научил…
– Я старший, – усмехнулся Магомед. – Это ты у меня учись.
– Знаю. – Шамиль помрачнел. – И меня призвали. И всех призвали. Отец сказал: «Пусть все семь уйдут». Помнишь?
– Помню.
– А знаешь, сколько нас осталось?

Магомед не понял вопроса. Оглянулся – вокруг была не воронка, а их двор. Дом. Сакля с плоской крышей, сложенная из серого камня. Во дворе – куры, овцы, старый пёс Аракс. В углу – чинара, под которой они играли в детстве.
– Хасанбек? – позвал Магомед. – Махарбек? Хаджисмел?

Тишина. Только эхо в горах.

– Они уже там, – тихо сказал Шамиль. – Все. Кроме меня.
– То есть… я не понял. Ты живой?
– Пока да. Но скоро приду.
– А я?

Шамиль посмотрел на него долгим взглядом – тем самым, осетинским, тяжеловатым, от которого становится не по себе, даже когда смотришь на фотографию.
– А ты уже почти с ними, брат, – сказал он. – Держись. Скоро свидимся.

И исчез.
---
Магомед очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Подумал – немцы. Собрал последние силы, чтобы выплюнуть им в лицо что-то оскорбительное, по-русски, по-осетински, матом, каким только умел.
– Свои, свои! – услышал он. – Тише, хлопчик. Свои.

Над ним нависло лицо в грязи. Рожа, а не лицо. Но русское. И говорит по-русски, с украинским акцентом.
– Санитар, – представился мужик. – Ты живой? Глазами моргни.

Магомед моргнул.
– Один? – спросил санитар. – Ещё кто-то есть?

Магомед мотнул головой – не знаю.
– Ладно, сейчас тебя… – санитар оглядел его с ног и остановился. – Ох, мама моя. Ноги, брат, нет у тебя ноги.
– Знаю, – прошептал Магомед. – Вытащи только.

Санитар вытащил. Перевязал. Даже уколол чем-то, и сразу зашумело в голове и стало тепло. Потом поволок к дороге, где стояли санитарные повозки.
– Дотянешь? – спросил, запыхавшись. – До госпиталя, говорят, километров пять. Полевого.
– Дотяну, – ответил Магомед. – Мне не привыкать. В горах знаешь сколько я…

Не договорил. Потерял сознание.

Очнулся в палатке. Белый брезент, запах карболки, стоны. Рядом – медсестра, молоденькая, русская или украинка – не разобрать. Она меняла ему повязку, и руки у неё дрожали.
– Доктор сказал, выкарабкаешься, – солгала она.
– Не ври, – попросил Магомед. – Скажи как есть.

Медсестра отвела глаза.
– Гангрена, – сказала она шёпотом. – Началась. Мы не успели. Прости.

Он хотел закричать – не от боли, от ярости. Умереть после того, как вытащили, это что за издевательство? Лучше бы в воронке. Лучше бы сразу. Но крик не получился – только хрип вырвался, сухой, как прошлогодняя трава.
– Ты не плачь, – сказала медсестра. – Ты герой. Ты воевал.
– Герои не умирают в грязных палатках от заражения крови, – возразил он. – Герои умирают в атаке. С криком «Ура!». Или на руках у любимой. Или…
– Или, – перебила медсестра строго. – Или вот так. Война не выбирает. Войне всё равно.
– А что ей не всё равно?
– Ничего. Поэтому она и война.

Он замолчал. Подумал. Потом спросил:
– Как тебя зовут?
– Катя.
– Катя, запиши. Если я сейчас умру – напиши письмо. В Дзуарикау. Это в Северной Осетии. Алагирский район. Скажи, что я не сдался. Скажи, что я… что я был солдатом. Без званий и наград. Просто солдатом.

Катя заплакала. Кивнула.

– И ещё, – добавил он. – Если когда-нибудь поедешь через наше село – посмотри на журавлей. Семь белых птиц. Это мы. Все семь братьев. Меня, может, не найдут никогда – пропал без вести. Но я там. Я среди них.

Он говорил правду. И ещё не знал, что в шестьдесят третьем, через двадцать лет после его смерти, поставят памятник. Что скульптор Сергей Санакоев вылепит скорбящую мать, которая не дожила до мира, и семь журавлей, улетающих в небо. Что Расул Гамзатов, дагестанский поэт, увидит этот памятник и напишет «Журавлей» – тех самых, которых споёт Марк Бернес и вся страна.

Он не знал ничего этого. Знал только, что холод поднимается от ступней – от той ноги, которой уже не было, – к животу, к сердцу. Что тьма застилает глаза. И что где-то там, за этой тьмой, стоят его братья. Все шестеро.
– Катя, – сказал он уже почти без голоса. – А сейчас какой месяц?
– Август.
– А число?
– Двадцатое, кажется. Сорок третий год.
– Август сорок третьего, – повторил он. – А до Победы ещё далеко?

Катя не знала, что ответить. Два года войны уже прошло. Сколько ещё будет – никто не знал.
– Далеко, – прошептала она.
Он еле заметно покачал головой. Чувствовал, как сворачивается холод внутри, как затихает сердце, будто старый конь, который надышался и ложится.
– Значит, я не доживу.
– Не говори так…
– А я и не говорю. Я констатирую факт.

Он улыбнулся. Удивительно, но в этот момент он не боялся. Вообще ничего не боялся. Только было жалко, что никогда не увидит, как мать стряпает осетинские пироги с сыром, как отец сидит на крыльце с палкой, как братья возвращаются с поля. Все семеро. Вместе.
– Послушай осетинскую молитву, – попросил Катю. – Я научу. Повторяй за мной.
– Я не пойму…
– Не надо понимать. Просто слушай.

Закрыл глаза и заговорил на родном языке. Тихо, напевно, как учила мать в детстве. Просил у Бога прощения. Просил защитить братьев. Просил, чтобы ему постелили дорогу в Дзæнæт – в рай, где горы ещё выше, а снег ещё белее.

Слова кончились. Открыл глаза – в палате было сумрачно, горели коптилки. Катя держала его за руку и плакала.
– Послушай, – сказал он уже почти без звука. – Есть у нас обычай. Когда человек уходит, ему кладут в руку дорожные деньги, а под голову – хмель, чтобы легко было на том свете. У меня ничего нет. Только шинель.
– А я положу, – всхлипнула Катя. – Найду. И хмель, и деньги. Всё найду.
– И воду, – добавил он. – На поминках… воду. Главное – воду. Она дороже всего. Горную. Нашу.

Катя кивнула, хотя не поняла ни слова про горную воду. Для неё вся вода была просто вода.

А он уже не видел её. Видел Куртатинское ущелье, каменные склепы предков у реки Фиагдон, где ветер поёт по-своему, по-осетински, и где его место – среди тех, кто ушёл раньше.

Под потолком, там, где брезент слабо колыхался от ветра, ему померещились белые птицы. Семь. Журавли. Они парили в воздухе, совсем низко, почти касаясь крыльями его лица.
– Мама, – прошептал он. – Я лечу.

И закрыл глаза навсегда.

Катя посидела рядом ещё несколько минут. Потом встала, вышла из палатки и долго смотрела на небо. Оно было низким, серым, августовским. Где-то за холмами шумело море. И ни одного журавля.
– Не успели, – сказала она кому-то невидимому. – Улетели без него.

Но она ошиблась. Он успел.

К тем, что оплакал дождь, вмиг превратившись в снег.

---

ПОМЕТКА О ГИБЕЛИ

Магомед (Махомат) Асахметович Газданов, 1909 года рождения, уроженец села Дзуарикау Северо-Осетинской АССР, старший из семи братьев Газдановых. Призван в 1941 году. Пропал без вести в августе 1943 года в боях за освобождение Крыма. Тело не найдено. Потомства не оставил. Не дожил до Дня Победы 1 год 8 месяцев и 14 дней.

Его братья:

Хасанбек Газданов (1921–1941) – младший, пропал без вести в Запорожской области.
Махарбек Газданов (1911–1941) – погиб при обороне Москвы.
Хаджисмел Газданов (1913–1942) – погиб при обороне Севастополя.
Дзарахмет Газданов (1916–1942) – погиб под Новороссийском, оставил дочь.
Созырко Газданов (1918–1942) – погиб под Киевом.
Шамиль Газданов (1924–1944) – гвардии лейтенант, погиб в Латвии.

Мать Тассо Газданова умерла в 1942 году после получения третьей похоронки. Отец Асахмат Газданов дожил до Победы. Ждал. Не тех, кто вернётся – он уже знал, что никто не вернётся. Ждал последней вести. И когда в мае 1945 увидел, что по улице идут старейшины в чёрных черкесках, понял всё без слов. Старики несли похоронку на Шамиля… Сердце Асахмата разорвалось раньше, чем старейшины переступили порог.

Вот так и остался род Газдановых на земле только в памяти.

В 1963 году у въезда в село Дзуарикау установлен памятник работы скульптора С.П. Санакоева: скорбящая мать и семь белых журавлей. По одной из версий, этот памятник вдохновил Расула Гамзатова на стихотворение «Журавли».

20.04.2026 - 01.05.2026

.
.
.
На фото - памятник братьям Газдановым
Семь журавлей. Семь родных братьев из Северной Осетии, которых не дождались мать и отец с Великой Отечественной Войны. Магомед, Махарбек, Хаджисмел, Дзарахмет, Созырко, Шамиль, Хасанбек Газдановы — они погибли во время войны, как и их отец и мать не выдержав известий о смерти их детей.

Памятное_Стихи Баргузин и Ирина Ашомко_Читает Ирина Ашомко_Мелодия Ян Френкель
https://www.chitalnya.ru/work/3967041/

Фоновая мелодия Ян Френкель_­https://pinkamuz.pro/search/минус журавли