Музыкальная любовь и проза жизни

Федя. Федька... Мой друг, бывший одноклассник, сосед по дому да и просто хороший парень. Вместе мы учились в музыкальной школе по классу флейты, вместе играли в детском симфоническом оркестре. Вместе мечтали стать флейтистами. Но он, в отличие от меня, воплотил в жизнь нашу детскую мечту, став штатным музыкантом оркестра нашего театра оперы и балета.
Как я гордился своим другом! Профессиональные флейтисты — «товар» штучный. Однако даже диплом консерватории не гарантия устройства на работу в один из двух главных симфонических оркестров города — оперного театра или филармонии. Феде в своё время повезло: ему удалось попасть в штат оперного сразу после окончания музыкального училища — талант, что и говорить! Тем не менее, мы не раз ему говорили: подумай про консерваторию. Он в ответ: «А зачем?» На первый взгляд, действительно — зачем? Статус штатного музыканта оркестра театра достигнут. Но ведь жесткую конкуренцию среди музыкантов никто не отменял: консерватории выпускают специалистов ежегодно, приезжают соискатели из других городов. Поэтому наличие консерваторского диплома — весомый козырь.
Я часто посещал его спектакли, стараясь брать билеты на места, с которых лучше всего видно оркестровую яму. Наблюдал: сейчас Федя помнет губы, вдохнет воздух. Вот он концентрируется, а вот, отыграв соло или сложную часть партии, передыхает. И выглядел Федя подстать исполняемой им прекрасной музыке: чувственное выразительное лицо, обрамленное немного вьющимися волосами, длинные тонкие пальцы. В таинственном полумраке оркестровой ямы, в мягкой подсветке театрального пюпитра… Шопен! Вылитый молодой Шопен, думалось мне, глядя на него.
Мне всегда немного обидно за музыкантов, сидящих внизу, перед сценой. Исполняемые ими музыкальные партии не менее сложны, чем партии театральных оперных или балетных прим, однако овации, букеты цветов достаются тем, кто наверху, на ярко освещенной сцене. И максимум, чего удостаиваются оркестранты — вежливые аплодисменты, когда их, скромных тружеников Мельпомены, легким мановением рук дирижер поднимает со своих сидений.
И вот однажды появилась Она… Новая скрипачка Любочка Клюева. Федя сразу же обратил на нее внимание. Как выяснилось позже, Любочка и сама в свой первый спектакль на новом рабочем месте в паузах любовалась изысканным богемным обликом незнакомого флейтиста, так похожего на молодого Шопена. На следующий день после репетиции Федя предложил ей прогуляться. И понеслось!.. Стояли погожие апрельские деньки, наконец-то пожаловало долгожданное тепло! Бодрил опьяняющий запах непросохшей земли и талого снега, набухали почки на деревьях, журчали ручейки, задорно чирикали синички. Люди, сбросив ненавистную зимнюю «лягушачью кожу», стали чаще улыбаться и, жмурясь, радостно подставляли застенчивому весеннему солнышку побелевшие за зиму лица. А из открытых окон повсюду неслась популярная тогда песня Аллы Пугачевой: «Знаю, милый, знаю, что с тобой…» Трещал, отчаливая в небытие, потемневший лед на реке, и старинный весенний город дарил им своё неповторимое очарование…
На четвертый день знакомства Федя сделал ей предложение. Через неделю оно было принято. Заявление в ЗАГС сопровождало ходатайство администрации оперного театра с просьбой ускорить процедуру официальной регистрации брака: через месяц с небольшим предстоял отъезд театра на летние гастроли. Причем судьба приготовила счастливой молодой паре роскошный подарок — первым городом гастрольного тура значился Сочи. Всего через месяц как только счастливые влюбленные впервые увидали друг друга, они официально стали мужем и женой. Я был свидетелем на их веселой музыкальной свадьбе: больше половины приглашенных составляли коллеги-оркестранты, пребывавшие в радостном предвкушении скорых гастролей. Они обычно длились июнь-июль, в августе отпуска, в сентябре — открытие нового театрального сезона.
Я заехал к Клюевым проводить на вокзал Федю и Любочку. Тихо присел в уголке, чтоб не мешать сборам и не усугублять легкую нервозность, обычно возникающую в такие моменты у женщин. И вдруг заметил, насколько неумело Любочка складывает вещи и пакует их в чемодан. А тут Федька под руку, мол, давай быстрей! Цыкнув на него, она позвала маму. Разгоряченная мама прискакала с кухни (собирала им в дорогу печеное-жареное) и, буркнув дочери «отойди!», в несколько движений всё ловко уложила. Щёлкнули замки чемоданов — в путь! А на перроне вокзала уже вовсю бурлил радостно возбужденный, весело гогочущий театральный люд. Все восторженно поприветствовали молодую чету оркестрантов, и по вагонам! С завистью вздохнув, я помахал вслед уходящему поезду. Вот, думаю, счастливый Федька: искусство, театр, молодая жена, медовый месяц, гастроли, Сочи… М-да, начиналось всё более чем романтично и красиво.
Почему я вспомнил эпизод сборов? Потому что подмеченная мною неумелость Любочки, имела в дальнейшем, к сожалению, свои последствия. Дело в том, что ее мама с детства решительно ограждала способную к музыке дочь от хозяйственных домашних дел, оберегая ее руки. Руки скрипачки! Идеально приспособленные к музицированию, они совершенно не годились для исполнения домашней бытовой рутины. Поэтому полноправной хозяйкой в доме была мама Любочки, с которой она никак не желала расставаться. А ровно через девять месяцев молодая семья пополнилась дочуркой.
И вот представьте себе: двухкомнатная квартирка в типовой девятиэтажке, в ней родители Любочки, ее младший брат, сами молодожены и маленький ребенок. К тому же, мама Любочки на зиму забирала своих стареньких родителей из деревни. Федя не раз предлагал переехать к нему: он тоже жил в двухкомнатной «хрущевке» с матерью и бабушкой. Однако свекровь — не мать, Любочка это прекрасно осознавала. Тогда Федя, казалось, нашел компромиссный вариант: профком театра пообещал ему комнату в театральном общежитии, да еще рядом с местом работы. Это было очень удобно, учитывая, что добираться домой после вечерних спектаклей, особенно зимой или в непогоду — удовольствие ниже среднего. Любочка поначалу согласилась, но, в итоге, желание иметь под боком мамочку перевесило всё. Однако первые годы совместной супружеской жизни пылкие чувства молодоженов побеждали все жизненные невзгоды и неурядицы. Но, как это часто бывает, лишь до поры до времени.
А тут пожаловала горбачевская Перестройка с ее «новым мЫшлением» и политикой гласности.
Любой творческий коллектив, театр, актерская студия — это зачастую склочный гадючник, почти во всех подобных сообществах царит жесткий диктат его лидера. Главный дирижер — не только душа оркестра, автор воплощения музыкального замысла композитора, оставившего своё наследие в виде немых нотных знаков много лет назад, но и «удельный князь» своей музыкальной вотчины. От него и только от него зависит распределение партитурных ролей среди оркестрантов — ни директор театра, ни художественный руководитель, ни главный балетмейстер в его «кухню» не суются. Особенно это заметно по струнникам — скрипачам и виолончелистам: чем ближе сидят они к дирижеру, тем выше их оркестровая ставка. Однако дирижер еще и «хирург», когда приходится давать отставку подрастерявшим профессиональную форму музыкантам, или когда на очередном прослушивании новый соискатель оказывается сильнее штатного оркестранта.
При любом руководителе всегда возникает группа приближенных, обласканная его вниманием и жаждущая привилегий, ролей, партий. В другие времена народ бы, возможно, «безмолвствовал», максимум, недовольно роптал. Федю избрали на должность секретаря бюро комсомола оркестра, и он, почувствовав «силу в руках», восстал против несправедливого, по его и некоторых других музыкантов мнению, распределения партий и, как следствие, финансового вознаграждения. И в «новые времена» это вовсе не выглядело авантюрой. По крайней мере, так казалось «бузотерам» - «дух Перестройки», язви ее... Коллектив оркестра раскололся: одни поддерживали Федю (их было меньшинство), другие нет.
Тяжба длилась довольно долго, пока не вышла на уровень партхозактива театра. Федя поставил вопрос ребром, энергично озвучив свои требования, супруга Любочка его активно поддержала. Главный дирижер аргументированно оппонировал. И как бы между прочим, отметил, что уважаемый комсорг, несмотря на его общественную активность, не имеет высшего музыкального образования, что существенно ослабило позицию Феди. В итоге, его вежливо попросили написать заявление об увольнении по собственному желанию.

«Потом пришли иные рубежи...» Федя хватался за всё, лишь бы заработать. О театре отзывался пренебрежительно, воскрешая сюжет басни Крылова «Лисица и виноград».
Ещё учась в музучилище, он купил у кого-то по дешевке видавший виды, малость помятый тромбон, и, освоив его на досуге, подрабатывал на похоронах. Да, я уже очень давно не слышу этих ужасных, рвущих душу звуков труб, издевающихся над второй сонатой си-бемоль минор Шопена. Никогда не понимал и без того убитых горем людей желания нанять похоронный оркестр, но тогда так, увы, было принято. Конечно, когда хоронили генсеков, и негромко фоном играл высокопрофессиональный духовой оркестр, это выглядело торжественно и даже как-то светло.. Но когда за обычной похоронной процессией ковыляла компания из шести-семи потрепанных мужичков с позеленевшими от времени и дождей, давно не чистившимися медными инструментами… Особенно «впечатлял» бредущий последним чувак с большим барабаном с почерневшей перепонкой и тарелкой сверху: он, похоже, начинал поминать усопшего раньше всех. Ну а что? Не на параде же, такт держать не обязательно. Недаром, у музыкантов-лабухов подобное занятие именовалось «халтурой».
Спрашивал Федю, а кто эти люди? Да разные, говорит. Кое-кто из них даже бывшие зеки, но все — лабухи, списанные музыканты. С ними, мол, никогда особо не сближался: отыграю, получу бабки - и ходу. Они не обижались, что я с ними не бухал, старшой, помнится, даже ухмылялся, типа, учись-учись, пацан, всё равно к нам, лабухам, прибьешься, придет время. И если подобное в училище воспринималось вполне терпимо, то в исполнении экс-оркестранта оперного театра уже унижало. М-да, недаром театральные музыканты говорят: «попадешь в оркестровую яму — не выберешься…»
Как тут не вспомнить известный персонаж кларнетиста-неудачника Андрея Григорьевича Сарафанова в блестящем исполнении Евгения Леонова из фильма «Старший сын». Выбыв из симфонического оркестра, и сам Сарафанов, и его дети упорно продолжали убеждать окружающих, что он по-прежнему работает в филармонии. Однако, в итоге, признать правду ему всё-таки пришлось: «серьёзный музыкант из меня не получился...» Ибо потом, как горько признавался Леонов-Сарафанов, «приходится играть в кинотеатрах, на танцах… и так далее», смущенно имея ввиду — на похоронах.
К тому времени, утлая лодочка семейной жизни Феди и Любочки уже с треском билась о серые громады скал прозы жизни. Вдобавок Любочка из-за конфликта Феди с главным дирижером тоже пострадала, отношение к ней резко ухудшилось. Поэтому подвернувшаяся возможность заключения трехгодичного контракта с Люблянским оперным театром оказалась очень кстати. Она отбыла в Словению, оставив дочь на попечении своих родителей.
Слава богу, «карьера» оркестранта похоронной команды у Феди не затянулась. Я всё боялся, как бы он без театрального оркестра, в отсутствие жены не забухал, ведь пьянство — настоящий бич музыкантов и вообще многих работников творческих профессий. Бухали и у них в театре, особенно в отрыве от семей, на гастролях, кое-кто даже спивался.
Срочно требовалась новая сфера деятельности, возможно никак не связанная с музицированием. И тут на сцену жизни выходит его Тетя, сестра матери, по специальности хореограф. Своих детей у них с мужем не было, поэтому к Феде она относилась по-матерински. О-о, более энергичной и общительной женщины я в своей жизни не встречал!
В начале «лихих 90-х» Тетя задумала грандиозный проект — создание частного хореологического центра. Требовался московский масштаб, поэтому она с мужем переехала в столицу. Нашла спонсоров, сняла какие-то площади — и, пока суть да дело, занялась банальной коммерцией под столь необычной вывеской. Но Тете требовался помощник, неприкаянный племянник казался ей идеальной кандидатурой. Она увлекла его рассказами о радужных перспективах, новых возможностях, московской богемной жизни, и Федя зажегся идеей, к тому же он практически ничего не терял. Мой друг стал исполнять функции ее секретаря, ассистента и личного шофера. Ее супруг для этого не годился: он был старше и успел устать от жизни. Да и ужиться с такой бурлящей женой мог только он, флегматичный интраверт.
Тетя, фонтанируя позитивом, могла часами увлеченно говорить о своих делах и планах. Федя ей активно поддакивал — она всё же сумела поднять его жизненный тонус, хотя частенько выводила из себя своей чрезмерной активностью, взбалмошностью и некоторой присущей такому типу людей неорганизованностью. Они постоянно лаялись, и регулярно, где-то раз в два месяца, Федя, очередной раз вдрызг разругавшись и торжественно дав зарок дел с ней больше не иметь, сбегал. Через неделю Тетя приезжала за ним и, сгребя в охапку, увозила обратно в Москву — Федя, стоит честно признать, не особо сопротивлялся.
Что-то они, конечно, куплей-продажей зарабатывали, но никак не срасталось с главным — с собственно открытием хореологического центра. Не сказать, что Тетя не обладала предпринимательскими жилкой и «чуйкой», но, со слов Феди, эти качества удивительнейшим образом сочетались в ней с излишней доверчивостью, какой-то глубинной верой в человеческую порядочность, что было решительно неприемлемо для «плотоядных» 90-х годов. Не стану утверждать, что порядочность и честность в ту пору полностью исчезли в людях как явление, однако в определенных сферах деятельности про них следовало бы забыть, особенно вращаясь в Москве.
Со временем, немного окрепнув финансово, «хореологический центр» нанял коммерческого директора, менеджера и шофера, поэтому у Феди появилось свободное время, он решил попутно попробовать себя в чем-то новеньком. Немного поупражнялся в риэлторстве, но безуспешно.
Иногда Федя для души играл на флейте на Арбате (инструмент он прихватил с собой для поддержания формы), имея попутно неплохие сборы. Музицирующий люд лабал там не только ради «халтуры»: Арбат слыл тогда, своего рода, «биржей труда», на уличных музыкантов приходили смотреть потенциальные работодатели из разных клубов, студий, кабаков, ресторанов, ведь интернет еще только зарождался. И однажды к Феде подошел впечатлённый его игрой молодой гитарист-испанист, он искал именно флейтиста. Его женой была профессиональная танцовщица фламенко, у них имелась предварительная договоренность с одним рестораном испанской кухни, необходимо было срочно организовать небольшой коллектив для работы. Предложение Федю заинтересовало — новое трио так и назвали «Фламенко». Быстро сыгравшись и сдружившись, они заключили договор с рестораном, успешно поработав там всё лето. Режим работы подходил Феде: днем он помогал Тете, вечером играл испанские наигрыши в ресторане, одновременно увлекшись испанской культурой. Гонорары от ресторана выплачивались весьма солидные, еще и довольные посетители хорошо накидывали, особенно благодарные щедрые испанцы — то лето было самым «сенокосным» в жизни Феди.
Тем же летом Федя заимел подругу, поспешив показать мне ее при первой же возможности. Ничего не скажу, девчонка красивая, высокая, статная, интересней Любочки, один недостаток — москвичка. Завершив работу по договору в ресторане и договорившись с Тетей об отпуске, втрескавшийся по уши Федя поехал осенью с новой подругой отдохнуть в Испанию, успешно спустив там всё заработанное за лето. Вскоре после возвращения с испанских каникул подругу у него отбил какой-то новый башлёвый ухажёр. Выяснилось, что у нее имелся еще один, более существенный недостаток, название которого начинается со второй буквы алфавита.
Но вот однажды рисковая тетушка встряла в какую-то финансовую авантюру. Деталей мне Форин не раскрывал, но на деньги многострадальный «хореологический центр» попал большие, на них серьёзно наехали «кредиторы». Тетя с мужем скрылись в Самарканде, где во время войны девчонкой находилась в эвакуации вместе с матерью, у нее имелась там масса знакомых. А Феде настоятельно посоветовала по-тихому вернуться домой и забиться куда-нибудь в щель.
Где-то с полгода Федя сидел тише воды и ниже травы, живя на заработанное в Москве. С криминалом обошлось: их не нашли. Тем временем, из Словении, по завершении контракта, вернулась Любочка. Помню, был у них в гостях, дочка Феди без видимых причин заплакала, отойдя в сторонку. Спрашиваю: «Что случилось?» Она подняла на меня мокрые от слёз глазки: «Я хочу, чтоб мама с папой жили вместе...» Но этого, увы, не произошло.
И тут в оперном театре сменился главный дирижер. Взволнованный этим неожиданным известием Федя воспылал горячей надеждой вернуться в родное святилище искусств, где прошли его лучшие годы. Он не скрывал своих горящих глаз! И в оркестре, и в отделе кадров театра его, безусловно, помнили. Новый главный дирижер, прослушав Федю, вынес вердикт: музыкант высокопрофессионален, однако штат флейтистов укомплектован, а у уважаемого соискателя, к сожалению, нет высшего музыкального образования. Отказать — не отказал, но и не особо обнадежил, дескать, будьте на связи, там посмотрим. Хотя не исключено, что ему всё же поведали про бузу, устроенную Федей против бывшего главного.
О, как усердно и самозабвенно стал работать с инструментом Федя! Возвращение в оперный! Вот его главная цель и мечта! Быстро восстановил форму — хоть завтра в «яму», из которой, как известно, однажды попав, уже «не выберешься». А на жизнь зарабатывал, таксуя на своей «семёрке» (это называлось «бомбить»). Федя нравился клиентам: интеллигентный вид и манеры, обширный кругозор, музыкальная эрудиция — в салоне его машины всегда фоном звучала классика. Хотя пассажиры попадались самые разные: однажды с ним не рассчитались, он активно возмутился, его избили, слава богу, несильно. Ненавистное «бомбилово» иссушало и физически, и морально.
За три с лишним года разлуки Федя с Любочкой еще больше отдалились, окончательно охладев друг к другу. Вскоре они развелись.
Минул год. Потом еще один. Федя регулярно, с замиранием сердца звонил в отдел кадров театра, но в ответ слышал неизменное: «свободной вакансии флейтиста нет». Он понял: оперный «сделал ручкой». Навсегда.
Вскоре дочь Феди пошла по стопам матери, поступив в музыкальное училище на скрипку. Финансово Федя особо помочь дочери не мог, за что бывшие тёща и жена его постоянно попрекали.
Хотя как-то Любочка, глубоко вздохнув, мне откровенно, самокритично призналась: «Это я была плохой женой, а Федечка — он хороший...» Замуж больше она так и не вышла.