Новый год в общаге

«От сессии до сессии живут студенты весело!» За три предыдущих семестра мы усвоили это твердо. Расписание экзаменов уже красовалось на доске объявлений, но они будут в следующем году, а пока близилась волнующая встреча нового года.
Своему символу, обезьяне, прошедший насыщенный событиями олимпийский 1980 год соответствовал на все сто. Нам стукнуло по 18 — самый романтичный и безмятежный возраст. За плечами были уже две сессии, два «колхозных» сентября, когда нас привлекали к оказанию «шефской помощи селу». А мы с одногруппником Володей еще и в горный поход на Фаны сходили в августе.
Но самыми яркими остались в памяти летние двухмесячные полевые практики. Именно там мы, тогда еще первокурсники-биологи, сроднились по-настоящему. Жили в больших летних корпусах — каждый день нашей лесной жизни был наполнен общением и изучением природы, с погодой в то лето повезло. По очереди дежурили на кухне, по дню на группу — кто-то впервые в жизни взялся за топор, кто-то научился топить дровами печь. Готовили варево в больших котлах: накормить трижды в день почти двести человек непросто...
— О, привет! Принесла обещанное? — на пороге комнаты стояла первая гостья — одногруппница Ирочка.
— А как же! — ответила она, поставив на стол накрытый полотенцем судок и принявшись часто-часто тереть замерзшие розовые щечки.
— М-м-м! Вкуснятина! — отвернув полотенце, я глубоко вдохнул аромат свежеприготовленной «шубы».
Новый год мы встречали в комнате университетской общаги. Мы — это шестеро друзей-однокурсников: двое обитателей комнаты — Санек и Володя, остальные были местными — я и трое наших подружек.
— А вот и мы! — в комнату впорхнули, обдав легким морозцем, еще две наших красавицы: Леночка и Танечка. Стоявший посреди комнаты стол украсился принесенными ими блюдом с салатом оливье и большим пирогом с курицей: новый 1981 год по гороскопу был годом Петуха.
Ура! Новогодний стол готов! Мы, пацаны, отвечали за картофан, мясце, спиртное, свечи, хлопушки и бенгальские огни.
Комната наполнилась суетой: так, ложки-вилки, ножи-тарелки, рюмки-кружки, полотенца-салфетки... «Чайник! — Где чайник? — На кухне! — Так он уже выкипел!»
Дверь комнаты хлопала не переставая, девчонки удалились в умывалку принарядиться-накраситься. По коридорам носились радостно возбужденные студенты. Ежеминутно слышались торопливые диалоги: «Привет! Ты в какой комнате встречаешь? Заходите к нам!» — «Добро!» — «С наступающим!» — «И тебя! Хвост-то сдал?» — «Сдал! Ну, давай!» Из-за тонких дверей слышались громкие, пока еще трезвые голоса, смех, песни под гитару или магнитофонные шлягеры. Разномастная какофония, вкупе с заполнявшими коридор аппетитными запахами, усиливали праздничное настроение. В «красном уголке» всю новогоднюю ночь не прекращались «скачки».
— Ой, какие красивые! — мы, изглотавшись слюны, наконец-то дождались своих красавиц в «боевой раскраске» и моднячих «прикидах». Заранее договаривались одеться во все пестрое — год петуха, как-никак!
Разобрали тарелки, расселись, включили бобинный магнитофон; радостным предвкушением торжества отозвался хлопок пробки шампанского, в рюмках зашипело-запузырилось. «Хэппи нью йе, хэппи нью йе...» — вторила нашему чудодействию новая песня «АББы», сразу ставшая суперхитом.
— Проводим уходящий год! Пусть каждый вспомнит какое-нибудь событие! — предложила Ирочка.
— Тук-тук! Можно к вам? — в комнату вошли двое одногруппников Санька, Серёга и Шама.
— Заходите! С наступающим! Шампанского плеснуть?
— Не надо, а то мы до нового года не дотянем: хотим всех обойти.
Исполняя идею Ирочки, весело вспомнили два эпизода, связанные с Серёгой во время полевой практики. Он страстно увлекался герпетологией. Однажды поймал в лесу гадюку, определив её в старую птичью клетку, где она и прожила целый месяц, он кормил ее лягушками. Как-то дождливым утром народ никак не хотел подниматься. Серёга в шутку сообщил, что змея пропала из клетки. О! Любой спецназ позавидовал бы нам в выполнении команды «подъём!».
У Серёги была пониженная реакция на укусы. Изучая способности своего организма, он дал гадюке укусить руку. Потом стал подробно описывать свои ощущения, а мы, затаив дыхание, внимали его откровениям. Кисть заметно надулась, на опухоли появились зеленоватые разводы, поднялась температура. Кто-то нервно предложил вызвать «скорую», но тем всё и кончилось. Через два дня следов от змеиного «поцелуя» не осталось вообще.
Шама тоже был уникумом, но другого толка. На той же практике как-то вечером припёрлись «знакомиться» с девчонками четверо непрошеных поддатых шабашников. Они были молодыми, здоровыми и никак не желали удалиться, несмотря на увещевания двух преподавательниц, потом и вовсе начали угрожать. Обстановка накалялась, и тут подошедший Шама спокойно спросил: «Кто из вас тут старшой?» — «Ну я, а чё?!» Вперед выкатился здоровенный амбал. Шама предложил: давай один на один, навтыкаю — свалите, добро? «Ну, давай!» — усмехнулся «шкаф», он выглядел мощнее и крупнее Шамы. Ему было неведомо, что Шама не так давно являлся членом юношеской сборной Дагестана по вольной борьбе, а потому динамичный махач длился не более минуты. После чего сердобольные студентки повели огрёбшего по полной шабашника к умывальникам отмывать кровь. Трое его нетрезвых корешей, скаля зубы, попятились к выходу. В ту ночь в каждом из женских корпусов дежурило по паре студентов, договорились и об оперативной связи: ситуация была тревожной, но обошлось.
Проводив гостей, продолжили застолье. Мы с Володей вспомнили поход на Фаны. Завершив маршрут, оказались на самаркандском рынке, обалдев от созерцания изобилия фруктов. После горного «авитаминоза» при одном их виде свело скулы, поэтому все затарились по полной. Однако ехать домой предстояло аж четверо суток. Катились по пустыне – и вскоре по вагону потянуло гнильцой, полетели рои мелких мушек. Стало ясно: до дому наше добро не дотянет. Но осилить никак не могли. К тому же оба туалета были постоянно заняты: только нас, туристов, было в вагоне человек тридцать. Через пустыню шел однопуток, на разъездах мы, судорожно распахнув вагонную дверь, быстренько рассредоточивались за барханчиками. Было забавно наблюдать, как, услышав гудок отправления, народ бежал к вагону, по пути натягивая штаны. Однако припасы всё не кончались, но даже смотреть на фрукты опротивело, а выбросить жаль. Придумали выход: проиграл в карты или в «шкурки» – изволь съесть блюдо винограда или слив. Что за «шкурки»? После горного солнца наши морды стали дружно облазить, поэтому придумали игру: кто снимет с себя меньший кусок слезающей кожи – тот проиграл.

Заветная полночь всё близилась. Выключили свет, зажгли свечи. В полумраке, при мерцающем огне лики наших подружек озарили мягкие иконописные цвета. Из коридора доносился праздничный гул, но он не мешал внезапно возникшему волнующему таинству. Есть точно отражающие состояние юношеской души строки из песни: «Ветер в голове, а я влюбленный во всех девчонок своего двора...» Чувствовал, что могу влюбиться в любую из наших красавиц.
Вспомнилось, как летом на практике мы ходили на рассвете купаться. Как наши подружки сбрасывали одежды, строго наказывая: «Не подсматривайте!» И неглиже входили в воду, казавшуюся в предрассветной свежести парным молоком. Но, разумеется, мы тайком любовались, как первые лучи солнца запутывались в мокрых волосах наших русалочек, окрашивали их фигурки в неестественно розовый цвет, а капельки воды, преломив солнечный свет, разбегались по телу россыпями маленьких бриллиантиков…
Между тем, на часах было уже без десяти двенадцать. Включили радио —вся общага затихла в волнующем ожидании. Без пяти минут, без трёх, без одной… И вот, начался дружный отсчет: один удар, второй, третий… одиннадцатый, двенадцатый! «С но-вым го-дом! С но-вым го-дом!» — дружно понеслось из всех комнат.
Захлопали двери, общежитская братия и их гости высыпали в коридор и, радостно крича, принялись колотить пустые бутылки об стены и потолок. Несшаяся из комнаты популярная песня «Из вагантов» свидетельствовала о бережном сохранении нами традиций студентов средневековья: «Если насмерть не убьюсь на хмельной пирушке…». Потом ходили по битому стеклу, как по ковру, под возмущённые вопли комендантши, но остановить разнузданное веселье ей было уже не под силу.
Но вот по коридорам пробежал кто-то из студентов: «Мужики, кто общежитский! Гопники!» Время от времени они регулярно подваливали к общаге, видимо, и сейчас решили «поздравить» с новым годом. Услышав боевой клич, Володя, не дожидаясь подхода основных сил общежитских бойцов во главе с грозным Шамой, выскочил на улицу и кинулся на незваных «гостей». Это было очень опрометчиво: ему махом разбили «грызло» и засунули в сугроб – одни ноги торчали. После коллективного разгона гопоты Володя, еще в пылу битвы, отогреваясь на своей койке после «снежных процедур», стал задираться. Я ему: «Всё-всё, Андрюшенька, молчу! Ты ж у нас сегодня герой: как-никак два раза по хлебальнику получил!» Неудачливый боец, матюкнувшись, кинулся на меня. Но Ирочка, казалось, безучастно курившая, мгновенно отреагировала и двумя на удивление точными движениями уложила его обратно в койку, мол, грейся дальше.
И вот уже робко засерело предрассветное небо. Шарахнув брудершафт с Володей, проводили наших боевых подруг. Потом залезли на козырёк подъезда какого-то дома и, со смехом швыряя снежки в прохожих, поздравляли всех с «новым счастьем».

Промелькнуло почти полвека с той незабываемой новогодней ночи. Вновь вспоминаю тот неповторимый колорит студенчества. Почему мы столь бережно проносим память о своем студенческом прошлом? На мой взгляд, причины этого в особых отношениях с присущими им открытостью и романтизмом. В студенческом равенстве, общности мировосприятия и житейской философии, в объединявшей нас надежде на светлое будущее. Воспоминания о студенчестве никогда не вызовут чувства досады или сожаления. Они как форпост бастиона памяти, на волне которой, как на машине времени, легко уносишься в молодость.