Прошлое никогда не умирает.
Оно даже не прошлое.
Уильям Фолкнер

Мы — поколение неудачников. Мы родились, выросли и умираем сосунками, волчатами, неприученными к охоте. Наши отцы и деды делали революцию, жили и умирали в революции. Мы же, чёртовы ублюдки, ни к чему не приучены.
Я ехал из Бахо-эль-Мар в родной городок Террено, в котором не был уйму времени. Не заболей отец, не был бы и ещё столько же, а то и дольше — нечего мне делать в этой убогой дыре.
Дорога была пустой и однообразной: пыль, выгоревшая трава, марево. Жара и духота клонили в сон. Не приведи Господь уснуть за рулём.
Да, мы неудачники. Я перебирал в памяти лица. Пабло, которому я ещё в детстве дал прозвище Каудильо за его упорное стремление верховодить в любой игре, сидит в тюрьме за двойное убийство. Весельчак и поэт Мигель Эрреа застрелился из-за больших долгов. Чудак Хосе Ичебарриа жил в заброшенном сарае без дверей, спился и умер. Луис Рамос, работавший на наркокартель, погиб в перестрелке с полицией. Почти никто не выстоял в поединке с жизнью.
Кроме Даниэлы Эскаланте, в которую в детстве я влюбился по уши. Она теперь замужем, двое детей. Редактор газеты в Бахо-эль-Мар. Непосредственный мой руководитель. Целеустремлённая и волевая. Счастливое исключение. Да я и сам не пьяница, не гуляка и не игрок. Обычный.
И тут я их увидел. Два холма, прозванные в народе Los Pechos de la Virgen. Они возникли за поворотом так неотвратимо, будто давно меня поджидали. Нога сама ударила по тормозу. Я заглушил двигатель и вышел, хлопнув дверью. Закурил.
Неприметная грунтовая дорога уходила к холмам и терялась у заброшенной асьенды, что сливалась с выжженной пустыней. Любимое место наших детских игр в ковбоев и индейцев. Мы знали там каждый закоулок, все места, где можно спрятаться и устроить засаду. Каудильо сам себя назначал шерифом, ну а вождём краснокожих мы неизменно выбирали Гарри Уамана.
Гарри. Единственный, по кому я всё-таки скучал. Некрасивый и невысокий мальчик, он всегда преображался, если дело касалось чести и справедливости. Сколько раз он схватывался с Каудильо, несмотря на внушительную разницу в росте. В нём чувствовался внутренний стержень, настоящее индейское достоинство. Но и Гарри неудачник — судьба наказала его жестоко. Яркие лидеры, настоящие герои сами притягивают неприятности. Или это судьба старается вовсю, чтобы уровнять всех и никому не дать ни единого шанса? Гарри Уаман остался инвалидом после резни в Тлателолько, а Луис Ортега, который учился в университете вместе с ним, погиб.
А Даниэла… Мы расстались второго октября 1968 года. В тот самый день. Ты должен был пойти с ними, говорила она тогда, хотя наверняка понимала, что моё присутствие на площади Трёх Культур вряд ли чем-либо могло помочь Гарри и Луису.
А ещё она говорила, что я не герой. И она была права.
Теперь Даниэла — мой шеф. Я довольствуюсь безнадёжной ролью подчинённого-друга. Я всегда мечтал жить в столице, где-нибудь в Лас Ломас, но оставить Даниэлу всё ещё не могу, поэтому и торчу в провинциальном Бахо-эль-Мар, где вонью от протухшей рыбы пропитан весь порт, а при западном ветре — весь городок.
Я затоптал окурок. Ветер донёс запах полыни — точь-в-точь как тогда. Безотчётное, сильнее разума, желание ткнуться в прошлое, как в старую рану, заставило меня сесть в машину, свернуть на грунтовку и поехать в сторону детства. Вскоре на фоне охряных холмов в зыбком мареве, точно призрак, проявилась асьенда с разрушенным забором. Я остановил бьюик там, где десятилетия назад висели ворота, вышел, огляделся и направился на территорию асьенды. Пустые окна напоминали бойницы. Рухнувшая крыша выглядела так же, как и много лет назад. Хозяйственные постройки не сохранились совсем. А вот и патио. Посреди дворика должен быть широкий пень — на нём всегда сидел Гарри, изображающий вождя племени, но я с изумлением увидел гигантскую сейбу со стволом в три обхвата.
— Не шевелись, — послышался негромкий голос позади. Что-то упёрлось мне в спину. — Не оборачивайся. Руки подними. Медленно.
Я поднял руки.
— Ты кто такой?
— Я Орасио Альварес.
— Что ты здесь делаешь?
— Я ехал мимо. Мы здесь играли в детстве. Я решил посмотреть, вспомнить.
— Что ты делаешь в нашем бастионе?
— Говорю же, я ехал мимо…
— Ты разведчик? Тебя прислали люди Салазара?
— Я не знаю никакого Салазара. Меня никто не присылал.
— Не лги! Ты явился от федералистов?
— Я сам от себя.
— Документы есть?
— Да, вот...
Я полез в карман за журналистским удостоверением и, видимо, сделал резкий жест, напугавший того, кто приставил оружие к моей спине, потому что в ту же секунду получил сильный удар по голове и потерял сознание.
Очнулся я оттого, что мне в лицо плеснули водой. Я лежал на земле, верёвка туго стягивала руки за спиной, плотная повязка закрывала глаза.
— Имя! Говори!
Меня саданули ногой в живот. От боли перехватило дыхание. Я застонал и едва смог произнести:
— Ора… Орасио Альварес.
Ещё удар. Били мастерски.
— Кто тебя прислал?
— Никто…
Снова удар. Потом меня грубо подняли, сняли повязку. Трое. Двое с винтовками, молодой и пожилой. Третий, невысокий, сжимал в руке мощный кольт-«миротворец».
— Именем славной Мексиканской революции, —громко сказал человек с револьвером, его пышные усы дрожали при каждом движении губ, — предатель приговаривается к расстрелу. Да свершится правосудие!
— Я никакой не предатель, — хотел крикнуть я, но получился только хриплый звук.
— Я апелляции не принимаю! — Глаза пышноусого мужчины сверкали. Видимо, он был главным в этой троице.
— Да послушайте меня, — наконец выговорил я более-менее громко. — Я корреспондент газеты. Я случайно проезжал мимо…
— Корреспондент? — переспросил человек с револьвером, продолжая целиться.
— Да, газета Noticias de la mañana.
— Не знаю такую.
— Это в Бахо-эль-Мар, здесь неподалёку.
— Бахо-эль-Мар? Не слышал. Что-то ты, парень, и солгать не мастак.
— Клянусь, я говорю правду. Бахо-эль-Мар на тихоокеанском побережье, штат Сонора…
— Сонора… Какая Сонора?
Человек опустил револьвер и засмеялся. Его молодой спутник тоже оскалил жёлтые зубы, а пожилой не выражал никаких эмоций.
Пышноусый смеялся долго, пока не закашлял. Потом он подошёл ко мне вплотную. Его глаза налились кровью.
— Ты в своём уме? — сказал он. — Парень, посмотри вокруг! Оглянись, ну же! Это же Чиуауа! Мы в тридцати пяти милях от Сьюдад-Хуареса. Ты забавный парень. Точно не федералист?
— Точно. Клянусь вам.
— Кончать его надо, — сказал пожилой. Он повесил винтовку на плечо и стоял, перебрасывая огромный мачете из руки в руку.
— Не надо, — перебил пышноусый. — Пусть тащит ящики с патронами. Мануэль, развяжи его.
Молодой освободил мои руки.
— Как там тебя? — переспросил пышноусый.
— Орасио Альварес.
— Пойдёшь с нами, Орасио. Попробуешь убежать — пристрелю. Промахнусь я, попадут другие. Но я никогда не промахиваюсь. Ты меня понял?
— Да.
— Нам пора выдвигаться. Скоро начинаем. Иди за нами.
Мне дали ящик. Мы вышли за ворота и направились в сторону окутанного туманом холма.
— Надо подняться туда, — пышноусый указал на один из холмов. — Мануэль, держи его на прицеле.
Я понял, что меня больше не будут бить. Стало заметно холоднее, будто время года сменилось за полчаса. Висел вязкий туман. Едва мы вошли в эту молочную субстанцию, как я увидел, что мы не одни. Рядом с нами из тумана проявились, словно только что материализовались, хмурые усатые мужчины с винтовками, все как один в широкополых шляпах, разношенных башмаках и простых крестьянских рубахах, заправленных в миткалевые белые штаны, у каждого на груди висели крест-накрест патронные ленты. Серьёзные и собранные, все они поднимались на холм. Если бы не боль в животе, я бы решил, что это галлюцинация.
В тумане мои сопровождающие замедлили шаг. Я всё ещё рассматривал идущих на холм.
— Посторонись, — услышал я недовольный голос и уступил дорогу. Угрюмый погонщик вёл под уздцы мула, позади которого в повозке громоздились ящики с патронами, мешки (вероятно, с провизией и фуражом, предположил я) и пулемёт. Следующий мул тащил старинную пушку на колёсном лафете. За повозкой шли несколько женщин в широких юбках до пят и накидках сарапе. Слышались тихие голоса, звяканье шпор всадника, грузный топот копыт, но все звуки в тумане казались глухими. Я подумал, что это реконструкция боевых действий времён революции. Но эти трое всё же порядочно поиздевались надо мной. Там, у дерева, я поверил, что меня расстреляют.
Я мог бы бросить ящик, сорваться с места и исчезнуть в тумане, но репортёрское любопытство к этой абсурдной мистификации оказалось сильнее страха. Внезапно я обнаружил, что разбитые губы больше не болят, да и всё остальное в полном порядке. Тем временем сопровождающие вывели меня из полосы тумана на вершину.
— Дай карабин, — сказал пышноусый пожилому. Тот отдал ему свою винтовку.
— Держи, Орасио Альварес, — он протянул мне карабин. — Умеешь пользоваться?
Я взял винтовку, осмотрел.
— Не приходилось. Разберусь. Увлекался в своё время.
— Увлекался… Это тебе не игрушка, а винчестер 1894 года, — пояснил главный. — Ручная перезарядка, рычажный взвод. Carabina Treinta Treinta, как в песне. Увлекался он… Держись меня, не отходи ни на шаг, мы отведём тебя туда, где будем обороняться от федералистов. У Салазара людей больше.
Странный поворот, подумал я. Мне уже доверили оружие, хотя несколько минут назад хотели убить.
— Они федералисты, а мы кто? — спросил я.
— Мы — повстанцы, — гордо ответил пышноусый и почему-то посмотрел вверх.
Они повели меня сквозь заполнившее вершину войско. Солдаты чистили винтовки, перепоясывались патронташами, кормили лошадей, перебрасывались шутками, смеялись. Тут и там щёлкали затворы, ржали лошади. Кто-то точил мачете. Один из революционеров в изношенных индейских самодельных сандалиях молился: «Да поможет нам Дева Гваделупская». Я заметил, что ни на одном из повстанцев нет военной формы.
— Так и есть, — сказал главный, будто прочитал мои мысли. Он обвёл рукой пространство вокруг, указывая сразу на всех. — Здесь вчерашние крестьяне, простые земледельцы, кузнецы, батраки-пеоны и пастухи. Все они пришли под знамёна Панчо Вильи, который ещё не проиграл ни одного боя. Мы славная армия.
Меня привели к большим валунам, за которыми начинался пологий склон.
— Будешь здесь, рядом со стариком, — показал главный. — Мануэль!
— Я здесь! — откликнулся один из сопровождавших меня.
— Останься, присмотри за журналистом. Захочет убежать — пристрели его, как шелудивого пса. И патроны ему дай.
Мануэль присел на камень рядом со мной. Пышноусый и его пожилой спутник ушли.
Старик, на которого указал мне главный, резко отличался от остальных вильистов. Он был американцем и носил сюртук старомодного, почти театрального покроя. Смотрел на меня пристально, оценивающе — взглядом редактора, просматривающего удачную рукопись. Не знаю почему, но я сразу же почувствовал расположение к нему. Я поздоровался, в ответ он кивнул, достал флягу и предложил мне виски. Я глотнул пару раз.
— Журналист? — спросил старик по-английски.
Я кивнул.
— И я когда-то промышлял этим ремеслом. Сочинял сказки о храбрости и чести для скучающей публики. Всё ложь. А вот это... — он ленивым жестом обвёл горизонт, — единственный черновик истины. И его никогда не допишут.
— Почему вы ожидаете федералистов с той стороны? — поинтересовался я.
— Военное дело — это настоящая наука, парень, — ответил старик. — Невозможно знать, откуда и куда двинется враг, если ты не заставил его пойти по нужному тебе пути. А для этого надо занять благоприятную позицию и произвести дополнительные действия, чтобы вынудить противника следовать единственно возможным путём. Давай-ка, поднимайся сюда, я тебе покажу.
Старик встал и, словно молодой, резво влез на валун. Я поспешил за ним.
— Смотри, — сказал он. — Справа — две ветки железной дороги, Национальная и Северо-Западная, обе они идут в Сьюдад-Хуарес, который мы взяли уже второй раз. Слева — пограничная река. Войска Салазара, — старик вынул из кармана жилета часы на цепочке, — вот-вот будут здесь. Они движутся на поезде, мы его скоро увидим. Люди Панчо Вильи уже разобрали железнодорожный путь. Мы вынудим врага остановиться прямо перед нами.
Тут мне снова пришли мысли о реконструкции, потому что я понял, какое именно сражение собираются воспроизвести расположившиеся на холме солдаты, — битву при Тьерра-Бланка, которая произошла в 1913 году. Я хорошо помнил её подробности из учебника по истории и решил подыграть. Такая масштабная реконструкция вызывала уважение.
— Хитро придумано. Но я тут слышал, что федералистов гораздо больше, чем повстанцев, чуть ли не вдвое. В чём же тогда наше преимущество? Кроме высоты, конечно. Да и склон холма, как я посмотрю, довольно пологий. А у федералистов наверняка есть кавалерия, которая легко взнесётся на холм по этой пустынной равнине.
— Посмотри туда, — старик указал вниз. Я, знающий ответ наперёд, улыбнулся. — Видишь прямо перед нами сыпучие дюны?
Я кивнул.
— Кавалерия федералистов просто увязнет, — добавил старик. — А вот и паровоз.
Я увидел движущийся столб дыма.
— По местам! — послышалась команда. Видимо, здесь были и офицеры, но я не заметил ни одного человека в мундире.
Мы спрыгнули с валуна.
— Приготовься, — посоветовал старик. — Падай на брюхо за своим камнем. Как только поезд остановится, федералисты бросятся в бой. И… будь готов ко всему.
Он поправил шейный платок, будто готовился к параду, проверил винтовку, ласково погладил полированный приклад, лёг удобнее, прищурился, посмотрел вдаль, снял шляпу и покрыл ею ближайший камень. Вскоре вдалеке появилась гремучая змея поезда. Она медленно подползала, и дым паровоза нарушил идиллию безоблачного неба. Ещё несколько томительных и тягучих минут ожидания, и из вагонов посыпались на песок, словно зёрна маиса из дырявого мешка, десятки, сотни, тысячи солдат федеральной армии. Поначалу мне показалось, что они копошатся у поезда, словно муравьи, но затем я заметил, что вся эта сине-белая масса народа в мундирах Французского иностранного легиона постепенно приближается к холму.
— Помни, — обратился ко мне Мануэль, — нам необходимо продержаться здесь до темноты. Любой ценой.
Если всё же это были статисты, думал я, то деньги затрачены немалые. Каждому нужны оружие и обмундирование. Но зачем они меня били, да ещё так усердно? Я и так согласился бы участвовать в инсценировке.
Со стороны федералистов донёсся сухой треск первых ружейных выстрелов.
— Погоди, парень, не стреляй, — сказал старик. — Пусть подойдут ближе, тогда мы сможем бить их наверняка.
— Хорошо, — ответил я. — Меня во всём этом смущает только одно.
— Что?
— Винтовка.
— А что — винтовка?
— Она настоящая!
— А какая ещё она должна быть? — недоумевал старик.
— Ну как же… Мы будем стрелять в людей!
Старик покачал головой.
— Это война, парень. А они, — старик показал в сторону наступающих, — федералисты, враги. Если ты не будешь стрелять, они тебя убьют. Никогда это не забывай.
— Это война?
Старик посмотрел на меня как на умалишённого. Он помолчал, видимо, подыскивая нужные слова.
Федералисты приближались.
— Смотри, — сказал старик. — В синих мундирах — солдаты-федералисты. Многие из них хотели быть на нашей стороне, но их призвало государство. В простых белых крестьянских рубахах — это ороскисты, предатели, политические проститутки. — Обернувшись ко мне, он добавил: — Бей их всех.
Одна из шальных пуль лязгнула о камень возле меня. Я вздрогнул. Мгновенно мой лоб покрылся холодной испариной.
— Пора, — сказал старик, прикрыл один глаз и спустил курок.
И тут же с обеих сторон от меня вильисты пустили в ход свои знаменитые карабины. От неожиданности я, непривыкший к стрельбе, бросил винтовку и зажал уши обеими руками. Пули федералистов звякали по камням поблизости, свистели в воздухе, вспарывали песок и зарывались в него. Эти маленькие и страшные живые существа, дикие свинцовые осы, судя по всему, кусали смертельно, и я, спасаясь от их яда, стиснул зубы и слился с землёй, вжался в неё, врос, стал плоским, как бумажный лист, и дрожал. Я был в недоумении.
— Это что за реконструкция такая, — прошептал я, не желая верить в самое страшное, хотя уже давно знал это, но боялся себе признаться. Это была настоящая война.
— Стреляй, парень! — закричал старик. — Ты же мексиканец!
— И что? Что это значит? — рявкнул я, пытаясь перекричать выстрелы.
— Это значит, что ты кто?
— Кто?
— Революционер!
Я неуверенно схватил винтовку, долго пытался зарядить и наконец выстрелил в сторону приближающегося противника, целясь поверх голов. Отдача ударила в плечо.
— Молодец, парень! — крикнул старик. — Теперь ты с нами!
Это прозвучало как приговор.
— Мексиканец всегда революционер, даже во сне, — продолжил старик. — Даже на том свете. Теперь повтори, только лучше целься. Смотри, как это делает майор Девятого полка добровольцев Индианы!
Американец тщательно прицелился и выстрелил.
— Вот так, парень! Видишь? И ещё! Вот так! Вот так!
Я осторожно осмотрелся. На лицах бойцов не было ни тени страха. Мне показалось, будто у всех на лице маски без каких-либо эмоций. Это индейская часть нашей крови, думал я, сохраняет лица невозмутимыми. И только Мануэль улыбнулся и подмигнул мне.
— Экономь патроны, дружок, — посоветовал старик. Видимо, он решил опекать неопытного бойца. — Целься и стреляй только тогда, когда будешь уверен, что попадёшь.
Федералисты медленно подступали. Они падали, ныряли за камни, кусты или редкие деревья, короткими перебежками продвигались к вершине. Я выбрал одного солдата в красном кепи и несколько раз выстрелил в него, когда тот показывался из-за препятствий и шёл в атаку. И только потом до меня дошло: я только что стрелял в человека. В живого человека. Руки вдруг ослабели, винтовка едва не выпала. Перезаряжая, я думал о том, что стрелять на таком большом расстоянии легко, потому что противник воспринимается не живым человеком, а целью. Но стоит ему подойти…
Меня отвлёк шум позади. Я увидел, что окровавленного пышноусого, который командовал моим избиением, оттаскивают назад. Его глаза были открыты.
Наконец после странной задержки затарахтели наши пулемёты, и федералисты залегли. Но тут недалеко громыхнуло, потом ближе, и вот уже воздух надо мной раскололся, словно прямо над головой взорвалась молния. Я догадался, что это вражеская артиллерия. На меня посыпались мелкие камни и песок, и я второпях прикрыл руками голову. Мне стало по-настоящему страшно.
Стрельба повстанцев смолкла. Я приподнял голову и огляделся, но ничего не увидел сквозь гарь и поднявшуюся пыль. В образовавшуюся тишину снизу донёсся крик воодушевлённых атакующих федералистов. И тут рядом с собой я услышал неуверенный голос:

— Carabina Treinta Treinta,
Que los rebeldes portaban…

К одинокому голосу добавился ещё один, потом другой, и вот уже над холмом загудело:

Si mi sangre piden, me sangre les doy
Por los habitantes de nuestra nacion…

Словно оживлённые песней, снова затрещали винтовки. Вильисты кричали, подбадривая друг друга, они обзывали федералистов ублюдками и скотоложцами и готовились ринуться врукопашную. Охваченный тотальным возбуждением, я посылал пулю за пулей в сторону врага и даже, как мне показалось, в одного всё-таки попал.
Кто-то невдалеке крикнул. Я обернулся. Один из моих боевых товарищей вскочил и встал в полный рост, из его глаза текла кровь. Он шагнул в мою сторону и рухнул на землю.
Сзади ухнуло, и я обернулся. На возвышении стояли два орудия революционеров. Дальше, возможно, были ещё, но я видел только две пушки. Их зарядили, и раздался ещё один залп. Земля подо мной задрожала.
Дух революции сгустился, ему стало тесно на вершине холма, и он ринулся по склону вниз. Федералисты не выдержали такого напора и бежали. В лагере повстанцев царило всеобщее ликование. В воздух летели шляпы, раздавалась стрельба из целящихся в небо карабинов, солдаты обнимались и радостно кричали.
— Смотри, парень, как здесь, на песчаных дюнах, рождается история. Эти шесть миль фронта попадут в учебники, — сказал старик. — Смотри и гордись. Твой народ победил.
Вечерний ветер шевелил седые волосы. Мне показалось, что в грустных голубых глазах американского старика стояли слёзы. Впрочем, я мог и ошибаться.
Быстро стемнело, солдаты разожгли костры. Мы со стариком подошли к огню, и нам уступили место в кругу, дали кружки с мескалем и горячие тако с фасолью.
Старик поднял кружку.
— Все здесь дышат пьяным воздухом революции, причащаются телом революции, пьют её кровь и заливают всё это мескалем. Посмотри на них — они и есть сама революция. За революцию! Да здравствует революция!
Не знающие английского крестьяне поняли его последние слова и подхватили тост:
— Да здравствует революция!
Все выпили, заговорили, загудели. Завели постоянную на привалах тему — о непобедимости Панчо Вильи.
— Слыхал я, он заговорённый, — сказал кто-то рядом со мной.
— Враки, не бывает такого, — послышалось с той стороны костра.
— Нет, бывает!
Начался спор, но быстро утих. Сучья в огне трещали, словно выстрелы карабинов вдалеке. Старик налегал на виски.
— А ещё я слыхал, — снова заговорил мой сосед, — что Панчо умеет превращаться в койота, потому и побеждает. Обернётся, разнюхает все тайны врага — и назад.
— Сказки.
— А вот и не сказки. В нашей деревне такое было, мне дед рассказывал.
— Болтают.
Снова затишье.
— А ещё говорят, будто погибшие на войне в первую ночь смерти приходят к живым и стоят вокруг их костров.
— Ну это уж точно враньё!
— Это правда, — сказал старик-американец на плохом испанском.
Все обернулись к нему.
— Да, это правда, я точно знаю. Посмотрите вокруг! Они же стоят за вашими спинами! Вы что, сами не видите?
Кто-то обернулся, кто-то пожал плечами. Снова все затихли. Суровые лица, освещённые огнём, казались вытесанными из медной руды.
Кто-то крикнул:
— Где Мануэль? Кто-нибудь видел Мануэля Диаса?
— Я здесь, братишка!
— Спой, Мануэль!
Мануэлю дали гитару, и он запел красивую старинную песню. Слушая пение под треск сучьев в огне, я задремал. Кто-то из солдат набросил сарапе мне на плечи.
Звёзды мерцали над моей головой, затем поплыли, заплясали; одна из них набухала, увеличивалась, словно вбирала в себя всех своих товарок. Вскоре она превратилась в стремительно приближающегося всадника на белом коне. Конь ржал и бил копытами по невидимой дороге в небесной тверди, звёзды притягивались к нему и вплетались в узду, она становилась золотой. Сам же всадник был в расшитом серебром костюме, отороченном серебряными же галунами. У седла висел длинный карабин, на поясе — сабля в инкрустированных серебром ножнах. Я вдруг понял, что передо мной сам непобедимый Кентавр Севера. Всадник улыбнулся мне, двумя пальцами коснулся своего широкого сомбреро, пришпорил коня и умчался во тьму. Конь взметал золотистую пыль, которая рассеивалась и исчезала в чёрном бездонном небе. Почти исчезнув из вида, всадник вскинул карабин и выстрелил…
— Вставай, парень, — послышался голос. — Федералисты штурмуют.
Я поёжился от утренней сырости и открыл глаза. Я лежал один у погасшего костра, запахнувшись в сарапе. Мимо пробегали бойцы с винтовками. Где-то вдалеке, наверное, у подножия холма, трещали карабины наступающих федералистов. Я нехотя поднялся. Старик-американец протянул мне винтовку, а Мануэль — подсохшую тортилью и флягу с тёплой водой.
— Пора, парень, — сказал Мануэль. — Сегодня решающий день. Мы должны продержаться до прихода кавалерии Панчо Вильи. Если дорадос прибудут вовремя, мы победим.
— Они успеют, — пробормотал я. — Всё будет хорошо. Я точно знаю.
Мануэль ничего не ответил, только кивнул, и мы направились к своей позиции. Начался второй день битвы.
Федералисты отчаянно атаковали, вильисты не менее отчаянно оборонялись. Рядом со мной пули выбивали искры из камней; лицо и руки, в которые впивалась каменная крошка, покрылись сеткой царапин. Я знал, что скоро, когда в бой вступит знаменитая конница Панчо Вильи, случится переломный момент, но эта благословенная минута всё никак не приходила, и мне на какое-то время показалось, что учебник писали люди, плохо знающие историю. В ожидании кавалерии время неторопливо волочилось по камням и песку дюн, выстрелы с обеих сторон не прекращались, беспрестанно тарахтели пулемёты, пушки у поезда извергали шрапнель, орудия повстанцев с вершины холма отвечали тем же, и сражение становилось всё более ожесточённым. Федералисты подошли достаточно близко, чтобы стрелять почти без промаха, но и сами чаще попадали под точные выстрелы революционеров. Всё реже становилась линия обороняющихся. Я несколько раз слышал звук, с которым пуля впивается в тело и дробит кости. И видел.
— Да где же они, мать их! — выкрикнул я.
— Не отчаивайся, парень, — сказал невозмутимый старик и посмотрел на часы. — Осталось немного. Золотые не опоздают.
Где-то на фланге началась частая стрельба.
— А вот и они, —улыбнулся старик, достал флягу и приложился к горлышку.
Я осторожно выглянул из-за камня. С фланга, сметая федералистов, стремительно ворвались дорадос — живая океанская волна, мощная лавина, ангелы войны, смертоносные кентавры, стреляющие на полном скаку. Вдруг вдалеке всё озарила яркая вспышка, и через несколько секунд раздался грохот взрыва. Загорелся один из локомотивов федералистов.
— Динамит, — сказал Мануэль. — Наши начинили паровоз динамитом и отправили к Салазару в гости.
Не ожидавшие такого федералисты дрогнули и побежали назад. Вдруг конница исчезла с поля боя — так же быстро, как и появилась. Как оказалось, это было сигналом для артиллерии. В ту же секунду пушки вильистов дали по убегающим залп. Теперь, когда никто из врагов не прятался, шрапнель буквально выкашивала солдат.
С вершины холма было видно, как редеют ряды федералистов. Пушки замолчали, и тут же послышался приказ:
— Повстанцы, в атаку! Во имя славной революции! Смерть федералистам!
Снова всеми овладело ликование. С криками повстанцы ринулись догонять федералистов. Мануэль схватил винтовку и побежал вниз по склону. Я бросился следом. Впереди снова неведомо откуда появились кентавры-дорадос.
Я бежал позади Мануэля, и вдруг он нырнул в невысокий кустарник. Почувствовав, что что-то не так, я осторожно приблизился к тому месту, где парень исчез. Всё было кончено. Над телом Мануэля стоял федералист огромного роста и держал за волосы отрубленную голову. В руке врага блеснуло лезвие мачете, пасть этого Голиафа распахнулась в ухмылке, и он бросился в атаку. Я не успел даже вскинуть ствол, когда позади меня раздался выстрел. Голиаф упал на колени. Маленькое аккуратное пятнышко появилось у него на лбу. Он немного постоял на коленях и рухнул.
— Не смотри, а стреляй, — сказал старик-американец и повесил винтовку на плечо. — Иначе следующая отрезанная голова будет твоей. — Он подошёл ко мне и протянул флягу.
— Чистый виски. Это тебе не мескаль.
Я лёг на траву. В небе над холмом появились первые за нынешний день облака, они медленно уплывали вдаль. Почему-то я подумал, что сегодня они на сто процентов состоят из пороховых газов.
— Пошли вниз, — сказал американец.
Пока я наблюдал за облаками, вильисты преследовали врага. Они захватили всю артиллерию, четыре локомотива и семь пулемётов, а также взяли в плен сотни федералистов. Мало кому удалось сбежать. Чтобы немного успокоиться, я выпил почти весь виски из фляги старика. Через пару минут я бродил среди потных, возбуждённых победителей — хотел разглядеть среди дорадос на гарцующих лошадях не знающего поражений Панчо Вилью, но вместо этого я снова увидел обезглавленного Мануэля. Его уже погрузили в повозку. Голова лежала у пояса, левая рука прижимала её к телу. У повозки стоял молодой солдат, он снял сомбреро и прикрыл им голову погибшего.
— Это Диего, брат Мануэля, — сказал подошедший старик, и я узнал в молодом солдате того, кто принёс гитару Мануэлю. — Пошли, не будем мешать парню прощаться. К тому же сейчас здесь начнётся… Говорят, только что Панчо Вилья приказал…
— Приказал расстрелять пленных, — продолжил я пьяным голосом. — Я знаю.
Помолчав, я добавил:
— Я давно это знаю.
Старик не удивился.
Я допил остатки виски, словно воду, и мы пошли в сторону холма мимо чахлых деревьев, между которыми лежали остывающие тела федералистов и революционеров. Женщины в длинных юбках перевязывали раненых солдат, бойцы грузили на телеги тех, кто не мог ходить. Трое вильистов осматривали трупы лошадей — искали и добивали раненых животных. Повсюду валялись винтовки и потерянные федералистами красные кепи. Я шёл наверх и думал об изломанных судьбах и отлетающих в прожаренное мексиканское небо душах истерзанных бойцов.
У небольшого куста сидел полуживой вильист в изодранной в клочья рубахе. Рукав болтался на одной нитке, лицо было в крови. Перед ним на песке лежала горсть винтовочных патронов. Он смотрел на них, но, судя по всему, ничего не видел.
Я подошёл ближе и услышал его шёпот:
— Один… — Повстанец взял патрон, поднёс его к глазам, повертел и отложил в сторону. — Вчера, для того тощего у станции… Он бежал прямо на меня… Два… — Парень переложил второй патрон. — Для того мальчика, что даже не успел поднять винтовку… Три… — Он рассмотрел ещё один патрон. — В того, кто уже падал. А я выстрелил ещё… Наверное, зря… Четыре… Для того старика, что не хотел отдавать лошадь…
Он считал не патроны, а чужую смерть, которую привязывал к каждому выстрелу.
— Иди, парень, — тихо сказал мне старик-американец. — Этому уже никто не поможет. Ни лекарь, ни святой отец, ни индейский колдун. Теперь он будет считать патроны вечно.
Едва мы отошли, старик придержал меня за рукав.
— Стой.
За небольшой скалой прятался ещё один солдат федеральной армии — тощий юноша лет восемнадцати. Он плакал. Из взлохмаченных волос по щеке стекала кровь. Винтовка в его руках смотрела на старика в упор.
— Парень, опусти винтовку, — тихо сказал старик. — Бой кончился, больше никто не умрёт.
— Я… не хочу… — пробормотал юноша.
— Успокойся, парень, — продолжал старик. — Уже всё закончилось.
Юноша всхлипывал, слёзы проделывали бороздки на его грязном лице. Старик шагнул вперёд, и винтовка федералиста уставилась в его грудь. Старик медленно положил свою винтовку на землю и поднял руки.
— Тихо, парень. Твоя война закончилась. И вообще скоро всякая война закончится. Так что не дури. Успокойся и опусти ствол.
— Я… я слышал, что приказано расстрелять всех пленных…
— Тебе ничего не сделают, обещаю. Отложи винтовку, сынок, я смогу сохранить тебе жизнь.
Старик улыбнулся, отчего кончики его усов дрогнули. Вдруг кто-то закричал, я обернулся и увидел, что один из солдат заметил молодого федералиста, вскинул карабин и указывает на него товарищам. Я прыгнул, чтобы оттолкнуть старика. Повстанец выстрелил, и в тот же момент федералист тоже спустил курок. Я упал на старика.
Юношу быстро скрутили и уволокли. Я приподнялся.
— Вы в порядке? — спросил я.
— Да, всё нормально.
— У вас кровь.
Старик оглядел свой сюртук.
— Это не моя, парень… — недоумённо пробормотал старик и, вскочив на ноги, закричал: — Врача! Срочно врача сюда!
Я упал на спину. Стало тяжело дышать. По моей груди расползалось кровавое пятно. Подбежавший лекарь разорвал рубаху на моей груди и принялся накладывать повязку. Когда он закончил, американец отвёл его немного в сторону и тихо спросил на ломаном испанском, но я всё слышал:
— Что скажете?
Лекарь отрицательно покачал головой.
— Ну вы же сами видите рану. Не жилец.
— Сколько он ещё… протянет?
Лекарь пожал плечами.
— Четверть часа, максимум полчаса.
— Ему нужно на ту сторону, — пробормотал старик. Он обернулся и крикнул кому-то: — Эй вы, с повозкой! Сюда! Давай сюда!
Меня погрузили в повозку. Старик повёл мула в поводу в сторону вершины. Я кашлял, кровь пузырилась на губах. Над склоном холма кружилась чёрная воронка сопилотов. Мул добирался до вершины целую вечность.
— Теперь давай вниз, только аккуратно, — сказал старик мулу и показал в сторону противоположного склона. — И поторопись, животное. Иначе я скормлю тебя койотам.
Я умирал. По сторонам показался розоватый туман, и мул пошёл медленнее.

…Передо мной только пелена тумана. Из него появляются мои товарищи из детства: Мигель Эрреа, Хосе Ичебарриа и Луис Рамос. Они садятся, замирают, превращаются в камни и сливаются со скалой. За ними из тумана выходит ещё один человек, он садится на один из камней. Это старик-американец.
— Что всё это значит? — спрашиваю я.
Старик пожимает плечами.
—Революция. Она не событие, а состояние мира. Перманентное горение.
— Но зачем?
Старик смотрит на меня с жалостью.
— Не надо ничего понимать умом, — он широко разводит руки, словно обнимая весь этот туманный, безумный мир. — Просто прими. Посеянные в боли и крови зёрна ждут своего часа. Они лежат в земле, кажутся мёртвыми. Но когда-нибудь, при других солнцах и других дождях, они дадут всходы. Из нашего пепла вырастет что-то новое. Так уж устроено.
Мой собеседник отворачивается и молча пьёт — долго, с каким-то отчаянием. Плечи его слегка трясутся. Или это мне только кажется?
Розоватый туман начинает сгущаться и ползти. Он обволакивает старика, словно саван, поглощает его ноги, согбенную спину, седые волосы… И вот уже на камне никого нет. Только пустая фляга, забытая или оставленная намеренно, валится на землю с глухим стуком. Туман колышется, затем постепенно рассеивается в тишине, которая теперь кажется ещё громче, чем прежде. Тишина, в которой тонет всё. И вопросы, и ответы, и сама память, превращаясь в ту мёртвую землю, где спят семена, которым уже не суждено прорасти.

Я открыл глаза.
— Где мы?
— Ты едешь домой, — сказал старик.
Я немного помолчал, а потом спросил:
— А вы?
— Что касается меня, то я отправляюсь отсюда завтра в неизвестном направлении.
Повозка, мерно покачиваясь, вышла из тумана. Я приподнялся на локте, затем сел, чтобы осмотреть свою рану. Под окровавленной рубахой не было ни царапины.
— Ты уже можешь идти сам, парень. Оставим мула здесь.
Я спрыгнул с повозки.
— Я провожу, — сказал старик.
Я кивнул. Вскоре мы вышли к бьюику.
Старик улыбнулся.
— Прощай, парень.
Я пошёл к машине.
— Ибо сказано: что было, то и теперь есть, — сказал мне вдогонку старик, — и что будет, то уже было.
У самой машины я обернулся и крикнул:
— Я знаю ваше имя!
Старик ничего не ответил. Он лишь поднял руку в прощальном жесте человека, отменяющего все дальнейшие реплики. Потом шагнул в зыбкую дымку и растворился в ней, будто его и не было — точь-в-точь как герой одной из его собственных историй.