Старик Эрнесто Диас ждал.
Каждый вечер он выходил на край деревни, закуривал трубку и прислушивался. Где-то далеко за пустыней шли бои. Время от времени северный ветер приносил пушечный гром, от которого Эрнесто всякий раз вздрагивал. Двое его сыновей сражались на стороне вильистов, и каждый доносящийся удар революционного грома рождал в душе Эрнесто тревогу и смятение. Старик выбивал трубку, качал головой, вздыхал и возвращался домой.
Сыновья Эрнесто никогда не писали писем, не передавали никаких весточек. Когда старик готовил себе нехитрую похлёбку, он думал, поели ли сегодня его мальчики. Когда он скоблил и промасливал упряжь (старую кобылу ещё летом конфисковали федералы, но не пропадать же добру), то думал, хорошие ли лошади достались Мануэлю и Диего. В том, что его бравые парни служили в кавалерии, Эрнесто не сомневался. А когда чинил гуарачес , думал о том, достались ли его сыновьям хорошие высокие сапоги, как у богатых ранчерос. Наверняка достались, ведь иначе и быть не могло, ведь его ребята росли бойкими, никогда не давали себя в обиду. Эрнесто воспитывал их один, его супруга Эстер покинула этот мир, когда старшему едва исполнилось семь лет, а младшему — четыре. Он никогда не видел своих сыновей в сапогах. Эстер умерла, не успев их порадовать такой покупкой, а сам он так и не скопил. Теперь Эрнесто надеялся, что революция дала им то, чего не мог дать он.
Как-то раз, когда старик Эрнесто в полуденный зной сидел в тени и плёл из прутьев корзину, он услышал, что к хижине подъезжает телега, — давно не смазанные колёса издавали резкий свист. Таких скрипучих телег не было ни у кого в деревне, стало быть, она принадлежала чужаку. Предчувствуя недоброе, старик поспешил на дорогу.
Тощего Диего, старшего сына, он узнал издалека — тот вёл под уздцы чахлую лошадь с ввалившимися боками. Приблизившись, Диего снял шляпу, обнял отца и зарыдал. Эрнесто всё понял.
В телеге было что-то, покрытое пропитанным кровью сарапе. Кровь засохла и почернела. Старик медленно освободился от объятий сына, подошёл к телеге, протянул руку и тут же её опустил.
— Покажи, — прошептал он.
Диего крякнул и откинул сарапе. Старик Эрнесто мелко затрясся, затем махнул рукой и побрёл к дому. Вдруг его ноги подкосились, и Диего едва успел подхватить старика.
Под сарапе лежал мёртвый Мануэль, к бедру была прислонена отрезанная голова.
— Я не посмотрел… — прошептал старик. — Диего, сынок, скажи, у Мануэля хорошие сапоги?
— Да, отец.
— Высокие, как у ранчерос?
Диего кивнул.
— Я не посмотрел… Я испугался… Я сейчас посмотрю…
— Не надо, отец…
— А гитара? Где его гитара?
— Погибла.

К вечеру весть облетела деревню. К старику Эрнесто пришли соседи, Кривой Педро и Эстебан Моравиа. Принесли пульке.
Диего кормил полудохлую клячу. Гости прошли в хижину, старик Эрнесто сидел у стола и смотрел в одну точку. Кривой Педро всё оглядел единственным глазом, взял на полке три кружки, разлил мутный напиток. Сели за стол.
— Пей, — сказал он старику Эрнесто. Тот взял кружку, отхлебнул и поставил.
Кривой Педро выпил, вытер усы.
— Да, дела… — сказал он.
Эстебан стукнул его в бок.
— Да, сейчас, сейчас, — дёрнулся Кривой Педро. Видимо, они обсуждали что-то по дороге, что неловко или тяжело было произносить. Наконец он собрался. — Люди говорят, что у Чёртовой скалы, где рудники, живёт один индейский колдун. То ли яки, то ли другой какой индеец. Так вот, ходят слухи, что он оживляет мёртвых.
— Маисовые початки, — пробормотал Эрнесто и вздохнул.
— Чего?
— Маисовые початки. Я забыл. Их Мануэль приносил с поля в такой же корзине. А я её ещё не доделал. Вот закончу, и у него будет новая.
— Эрнесто, — сказал Эстебан и взял старика за руку. — Педро говорит, что есть один человек, индеец. Он может помочь.
Все замолчали. Старик достал трубку, набил её, закурил.
— Так вот, — снова заговорил Кривой Педро, наливая ещё, — надо бы свезти Мануэля к этому колдуну, как бишь его…
— Хосе, — подсказал Эстебан.
— Точно, Хосе. Уж он-то всё сделает так, что ни одному священнику и не снилось.
— Хорошая выйдет корзина для Мануэля, — перебил старик Эрнесто.
— Да, они у тебя хорошие, — заявил Кривой Педро.
— Лучшие в деревне, — подхватил Эстебан.
— Точно, — подтвердил Кривой Педро, — на ярмарках уходят первыми.
Он выпил, хлопнул по плечу Эстебана, и они встали. В дверях Кривой Педро обернулся.
— Ну ты подумай насчёт колдуна… пока ещё не поздно…
— Маис, — прошептал старик.
Кривой Педро покачал головой и вышел.
Эрнесто докурил трубку, не спеша выбил её на земляной пол, долго сидел, раздумывая. Потом подобрал с пола недоплетённую корзину и продолжил работу. Диего вошёл, сел рядом.
Старик Эрнесто плёл молча, вскоре корзина выпала из его рук.
— Диего, — наконец произнёс старик.
— Да, отец.
— Собери еду в дорогу. Выедем на рассвете.
— Куда, отец?
Эрнесто махнул рукой.
— Далеко. На север. К Хосе.
Едва рассвело, тронулись в путь.
Диего помог отцу забраться в телегу, а сам повёл лошадь в поводу. С вечера он наточил мачете, смазал винтовку, которую прихватил с собой с места последнего сражения с федералами, приготовил две тыквы с водой, корзину, куда положил нож, верёвку, патроны, две бутыли с пульке, замотанные в тряпку огниво, кресало и ветошь, разную необходимую мелочь, сарапе себе и отцу, запасся мешками с фасолью, пиноле и маисом, взял отдельный мешок с маисом для кобылы, погрузил всё это в телегу. Труп брата прикрыл старым, истёртым, но чистым сарапе. Колёса телеги теперь не скрипели — Диего позаботился и об этом.
К полудню жара усилилась, всё вокруг дрожало, во влажном мареве. У Диего кружилась голова, на зубах скрипела пыль. Лошадь спотыкалась, и Диего удивлялся, как она ещё не сдохла. Отец в телеге всё чаще вздыхал. «Ему нужно хотя бы немного посидеть в тени», — подумал Диего. Впереди чернели большие валуны.
— Потерпи, отец, через полчаса привал.
Валуны, которые оказались гораздо больше, чем выглядели издали, даже в полдень давали неширокую, но вполне подходящую тень, куда телега поместилась полностью. Диего достал варёную фасоль и лепешки, дал отцу. После еды собрал сухие ветки, определил направление ветра и разжёг огонь. Подобрал засохшую полынь, бросил в костёр. Эрнесто молча наблюдал за действиями сына.
— Надо мух отогнать, — сказал Диего.

Вскоре двинулись дальше. Солнце всё ещё стояло над головой — тени съёжились и заползли под телегу, под брюхо лошади. Диего шёл и смотрел под ноги, потому что смотреть по сторонам было не на что — кругом лишь выжженная земля и кривые кусты, похожие на скрюченные пальцы. Он считал шаги, чтобы не думать о том, что лежит под сарапе.
Сзади что-то застонало и задребезжало, словно сама земля устала от бремени. Диего обернулся. Их догоняла нагруженная скарбом телега. На ней громоздились тюки, мешки и узлы, поверх которых был привязан перевёрнутый стол. Понукали лошадь угрюмые мужчина и женщина с тёмными, пустыми, обветренными лицами. Они вглядывались вдаль, пытаясь что-то рассмотреть в пыльном мареве. На краю телеги, свесив ноги, неподвижно сидели мальчик и девочка, словно тоже были вещами. Время научило их смотреть не мигая.
Диего потянул поводья, чтобы лошадь уступила дорогу. Мальчик посмотрел на его телегу и громко, как говорят глухие, сказал:
— Мама! А тот мёртвый дядя улыбается!
Женщина обернулась, безучастно скользнула взглядом по путникам, по телеге и вдруг вздрогнула, словно её ударили. Она бросила короткий, полный ужаса, взгляд на мужа. Мужчина полоснул лошадь, и та рванула. Телега заскрипела, подпрыгнув на камне, и вскоре скрылась из виду за ближайшим холмом.
Диего ещё долго смотрел на облако красноватой пыли, потом обернулся к вцепившемуся в борт отцу. Лицо Эрнесто посерело.
— Диего, сынок… — прошептал он. — Ты слышал?
Диего кивнул.
— Мало ли что почудилось ребёнку, отец.
Старик повернулся и посмотрел туда, где лежал его младший сын, но сразу отвёл глаза.
— Поехали, — прохрипел он.
— Сейчас.
Диего обошёл телегу, откинул сарапе там, где лежала голова, затем всё аккуратно прикрыл. Снова взял повод.
Пыль от проехавшей телеги ещё долго висела в воздухе. Эрнесто смотрел на оставленный телегой след, пока ветер не смёл его.

Когда показалась первая деревня, уже совсем стемнело, крупные и колючие звёзды усеяли небосвод. Прихрамывая, кобыла брела мимо глинобитных хижин. Кое-где лаяли собаки.
Лошадь остановилась сама, словно знала, в какой из лачуг найдётся пристанище на ночь. У порога хижины стояла женщина.
— Добрый вечер, сеньора, — сказал Диего и снял шляпу. — Мне и отцу нужен ночлег. Денег у нас нет, но мы можем расплатиться пиноле или маисом.
Женщина ничего не ответила, только сделала неопределённый жест, который можно было понять, как приглашение войти.
Очаг, на котором булькала похлёбка в котелке, едва освещал хижину. Пахло дымом и луком. Тени перебегали по стене, словно живые. Женщина достала две глиняные миски, разлила похлёбку.
Отец и сын сели за стол.
Женщина подкинула хворост в огонь. Сучья затрещали, и это был единственный звук, нарушающий тишину.
Диего было не по себе. В сонной тишине хижины, в запахах, в глубоких морщинах на лице женщины, в изношенных детских сандалиях у входа, даже в треске сучьев — во всём чувствовалось что-то щемящее, неправильное, но и отдалённо знакомое.
Диего посмотрел на сандалии, встал и вышел в ночь, подошёл к брату. Не было и намёка на трупный запах, который ощущался ещё в полдень. От Мануэля пахло жжёным сахаром.
Когда он вернулся, отец уже спал.
— Далеко едете? — спросила у него женщина.
— К Чёртовой скале.
Женщина кивнула.
— Знаете это место?
Она снова кивнула.
— И что там?
Она отвернулась.
— Ничего хорошего.
Диего хотел расспросить ещё, но передумал.
— Сколько мы вам должны, сеньора?
Она махнула рукой.
— Ничего.
Женщина сидела у огня и смотрела на догорающие угли. Диего лёг на циновку. Едва он закрыл глаза, как оказался посреди пустыни. Дул ветер, звёзды одна за другой падали в дальние горы. Вдалеке мерцал фонарь. Он медленно приближался, и вдруг Диего услышал гул, который, казалось, шёл из глубины земли. Прямо на него по невидимым рельсам летел поезд. Земля дрожала у Диего под ногами. Поезд засвистел, и Диего отскочил в сторону.
В каждом проносящемся мимо квадрате вагонного окна были люди. Мужчины, женщины, дети. Богато одетые и бедняки. Старые и молодые. Федералисты с красными обшлагами на рукавах и повстанцы, перепоясанные патронташами. Все они смотрели на Диего. Повстанцы пели «Кукарачу». В последнем окне он увидел Мануэля. Поезд проскочил быстро, но Диего на мгновение показалось, что брат улыбнулся.

Утром обнаружилось, что кобыла потеряла подкову. Женщина сказала, что кузнец живёт на другом конце деревни и что она проводит. Поехали к нему.
Звонкое «динь-дон, динь-дон» услышали издалека. Кузница с толстыми рыжими саманными стенами и тростниковой крышей стояла на отшибе. Рядом был врыт обтёсанный столб с железным кольцом, под ним дремала тощая собака, положив морду на лапы. Кобыла дотащилась ближе, звуки смолкли. Пахнуло горячим железом и древесным углём. Из широкого проёма, озираясь по сторонам, вышел кузнец — грязная рубаха, весь в подпалинах кожаный передник, тёмное от копоти лицо. В темноте кузницы кто-то курил — Диего заметил два красных огонька. «Как глаза», — подумал он.
— Надо бы лошадь подковать, — сказал Диего. — Денег нет, но есть фасоль, маис.
Кузнец мельком глянул на Диего и Эрнесто, на женщину позади, задержал взгляд на сарапе с угадывающимся силуэтом.
— Мне нужно сарапе, — прохрипел он.
Диего посмотрел на отца, Эрнесто кивнул. Диего взял своё сарапе и протянул кузнецу. Тот не пошевелился.
— Нет, — сказал кузнец. — Мне нужно сарапе мертвеца.
— Но…
Диего не успел возразить, кузнец перебил его:
— Нет сарапе — нет подковы.
— Зачем тебе сарапе? — спросил Эрнесто.
— Не твоё дело, старик.
— Это мой сын.
— Ну тогда тем более не твоё.
— Чего им надо, Фаучо? — послышалось из темноты кузницы.
— Лошадь подковать, — ответил кузнец. — Торгуются.
Эрнесто помедлил, затем слез с телеги, подошёл к Мануэлю, аккуратно свернул сарапе, молча подал кузнецу. Тот взял, понюхал.
— Сахаром пахнет. Хорошо. — Кузнец обернулся к Диего и кивнул на лошадь: — Привязывай её к столбу.
Женщина перекрестилась. Диего укрыл брата своим сарапе и повёл кобылу к коновязи.
Вскоре тронулись в путь. Через полчаса Эрнесто спросил:
— Он понюхал сарапе?
— Ага.
— Зачем?
— Не знаю, отец.
— Сахар, — Эрнесто покачал головой. — Откуда там сахар?
Диего пожал плечами.
— Сначала я вёз его домой полдня. Теперь вместе везём уже второй день. Такая жара… И ветра нет. А пахнет жжёным сахаром. И мух совсем нет.
— Это Мануэль, сынок. Знает, куда идём. Поэтому…

Вдалеке заметили человека. Тот не двигался, стоял посреди дороги, широко расставив ноги. Приблизились.
Это был мальчик лет двенадцати в дырявой рубахе и с карабином в руках. Он наставил ствол на Диего. Кобыла заржала. Диего потянул поводья. Из-за дерева вышли ещё двое, немногим постарше, тоже с карабинами.
— Эй, сеньор, — сказал один из них, на котором был грязный мундир федерала, дважды простреленный на груди. — Это наша дорога. Хочешь ехать — плати.
Диего посмотрел на оружие, мельком взглянул на телегу.
— Денег у нас нет, — сказал он.
«Федерал» недолго колебался, потом решился.
— А вот мы сами посмотрим.
Они подошли к телеге, держа на прицеле Диего и Эрнесто.
— Что там? — спросил «федерал» и показал на сарапе.
Диего покачал головой.
— Мой брат. Тебе лучше не смотреть.
«Федерал» сплюнул, взял сарапе за край.
— Не надо, парень, — тихо сказал Диего.
«Федерал» ухмыльнулся, резко рванул сарапе в сторону, вскрикнул и отскочил. Диего тут же аккуратно поправил накидку.
— Я же говорил, — пробормотал он.
«Федерал» побледнел. Он опустил ствол.
— Проезжайте, — сказал он.
— Чучо, а как же… — пролепетал его напарник, но «федерал» его перебил:
— Заткнись. Я главный. Говорю, пусть едут.
Диего взял поводья, телега тронулась.
— Постой, — сказал Эрнесто.
Он взял свёрток с лепёшками и кивнул сыну:
— Отдай им. Пусть поедят.
Диего взял свёрток и пошёл к парням.
— Эй, Чучо!
Тот обернулся.
— Держи.
— Спасибо, сеньор.
— На здоровье. Вы поаккуратнее там с винтовками.
— Да у нас всё равно патронов нет.
Диего кивнул.
— С убитого снял? — спросил он и указал на мундир.
— Да, по ночам холодно. Вы не подумайте…
— Я ничего не думаю. Я просто еду. Брата везу.
— Далеко?
Диего ничего не ответил и пошёл к телеге. Затем обернулся, кивнул.
— Да, далеко, Чучо, далеко. Домой.

Диего снова начал считать шаги и вдруг вспомнил, как отец привозил им с Мануэлем леденцы с ярмарки. Сейчас запах жжёного сахара напоминал именно те леденцы — сладкие, хрупкие, которые таяли во рту быстрее, чем хотелось. Вскоре он заметил, что этот странный запах стал более густым.
— Ты чувствуешь это, отец? Этот запах…
— Да, сынок.
— И что это значит?
— Думаю, Мануэль знает, что мы совсем близко, — ответил Эрнесто.
Диего промолчал, только покачал головой — так, чтобы отец не видел.
К вечеру вышли к бурной реке, за которой высилась Чёртова скала. Диего пошёл искать переправу.
— Пришли, сынок, — прошептал Эрнесто.
Диего нашёл место, где склон берега был пологим. Он взял поводья и повёл лошадь. Та сначала упиралась, но всё же вошла в реку. Мутная река ревела, несла ветки и коряги, и Диего ступал осторожно, выбирая устойчивые камни на дне. Вода доходила ему сначала до колен, потом до пояса, холод пробирал до костей. Вдруг лошадь всхрапнула, попятилась, потом дёрнулась, и телега наткнулась на камень, глухо грюкнула и упёрлась. Эрнесто вскрикнул с телеги, и Диего обернулся. Он увидел, как из-под сарапе выскочил тёмный комок и булькнул в реку.
— Нет! — закричал отец.
Голова Мануэля раз-другой мелькнула среди веток и ушла под воду.
Диего рванулся в реку, но сильное течение сбило с ног, забило рот песком. Он на мгновение ушёл под воду, вскочил, ринулся вперёд. Он выхватывал из реки плывущие ветки, отбрасывал в сторону, снова хватал и отбрасывал.
— Мануэль! — крикнул Диего, как будто брат мог его услышать. — Мануэль!
Он постоял, потом подошёл к лошади, заставил её вытащить телегу на берег.
— Сынок, сынок… — отец шарил руками по телеге.
Диего обнял отца. Эрнесто плакал.

— Что ж, теперь нет смысла идти дальше, — пробормотал Эрнесто. — Похороним Мануэля здесь, у реки.
Быстро стемнело. Диего разжёг костёр и принялся копать яму, помогая себе широким мачете, — лопаты у них не было. Земля была сухая и твёрдая, с камнями. Эрнесто сидел у костра и смотрел в огонь. Вдруг тревожно заржала лошадь, костёр перестал трещать, а вода в реке побежала спокойнее.
Диего поднял голову. Кто-то стоял в темноте, за кругом света.
— Кто ты? — спросил Диего.
Человек шагнул ближе к огню. Это был старик-индеец в рубахе, подвязанной верёвкой, миткалевых штанах и соломенной шляпе. Он не спеша оглядел путников.
— Меня зовут Хосе, — сказал он. — Вы ехали ко мне.
Индеец сел у костра, держа спину ровно. Протянул сухие руки к огню.
— Мы не доехали, — сказал Эрнесто. — Голова утонула.
— Я знаю, — произнёс Хосе. — Я всё знаю. Вас обманули. Я не могу оживлять мёртвых. Никто не может.
— И… что нам делать?
— Похороните, как и хотели. Без головы. Место здесь хорошее. — Индеец развёл руки, словно обнимая темноту. — Дух без лица. Любой придёт — себя увидит. Или того, кого хочет. И каждый будет прав. Я сказал.
Старик-индеец встал и бесшумно скрылся во тьме.
— Дух без лица? — переспросил Диего, словно обращаясь к ушедшему индейцу.
Эрнесто молчал и смотрел в огонь, потом обернулся к сыну, к тёмной яме.
— Да, сынок. А мы будем видеть Мануэля. И этого у нас никому не отнять.
Диего долго вглядывался туда, куда скрылся старик-индеец, а затем снова взял в руки мачете. Теперь он копал спокойнее.