(выписки из дневника Гарри Уамана Мачадо)

10 сентября, утро

Генрих фон Клейст застрелился.
Уриель да Коста застрелился.
Жерар де Нерваль повесился.

Слово убивает.
Давно намеченная работа наконец-то закипела. Я продумал детали своего опуса, набросал примерный план. Взял в библиотеке гору книг. «Мифологии» Ролана Барта, «Открытое произведение» Умберто Эко, «Структурная антропология» Клода Леви-Стросса, «Слова и вещи» Мишеля Фуко, «О грамматологии» Жака Деррида. Витгенштейн, Фердинанд де Соссюр, Хайдеггер, Морис Бланшо, Роман Якобсон, Луис Вильоро, Элисео Верон — я притащил их домой тяжёлыми стопками. «Миф о Сизифе» Камю и «Под стеклянным колпаком» Сильвии Плат есть на моей книжной полке, как и книги Маяковского и Хемингуэя. Этого было мало — несколько дней я просидел в библиотеке. Список получился внушительным — около сотни писателей и поэтов. Почему среди писателей так много самоубийц?
Да, слово убивает того, кто произвёл его на свет. Я понял, что всё заложено внутри языка.
Недавно беседовал об этом с Луисом. Встретились у церкви в Тлателолько. Но он сам поэт, и спорить с ним бесполезно. И серьёзно говорить тоже, Ортега постоянно шутит. Когда я поделился с ним идеей научной работы, он засмеялся и сказал, что я коллекционирую писателей-самоубийц, словно бабочек. Назвал меня Набоковым мексиканского разлива. Ага, и червячок в бутылке мескаля.
Всю проблему Луис сводит к сартровской тошноте. Он считает, что главная причина самоубийств писателей и поэтов — бессмысленность существования. Ему ли об этом говорить. Я видел, как люди реагируют на его стихи — у всех поголовно горят глаза, его слушают внимательно, ловят каждое слово. А потом чуть ли не на руках выносят из зала. Он шаман среди поэтов, индейский колдун-курандеро. Но бог с ним, с Ортегой. Он мой лучший друг, поэтому ему многое прощается. Вчера Луис показал мне плакат, который по его просьбе студенты факультета искусств подготовили к Олимпиаде. Вместо олимпийских колец нарисовали гранаты. Классическая перекодировка знака по Ролану Барту.
Итак, слово убивает. И вот к чему я пришёл. Во всех работах о писателях-самоубийцах литературоведы попадают в одну и ту же ловушку: биография, психологическая драма, творческий кризис. Ну ещё болезнь. Иногда — детские травмы. Я хочу всё пересмотреть. Я вижу только пространство самого текста — да, Луис, смирись, — его внутреннее устройство, где смерть — это нечто большее, чем просто тема. Я хочу показать, что гибель писателя от собственной руки — это грамматическая неизбежность и логическое завершение его работы, а равно и жизни. Это не случайность и не слабость. Это акт высшей литературной честности. Возвращение долга языку. Право поставить точку.
Последнюю точку.

13 сентября, ночь

Виолета Парра застрелилась.
Тереса Вильмс Монтт приняла смертельную дозу веронала.
Антониета Ривас Меркадо застрелилась.

Работаю днём и ночью. Никогда не писал так много и так быстро. Закончил большую главу о латиноамериканских самоубийцах, позже сделаю отдельную главу о мексиканских. Смерть каждого из поэтов идеально ложится в мою концепцию. Много думаю о том, чем же является такая смерть — точкой или восклицательным знаком.
Ортега — романтик. Он как один из лидеров студенческой организации нашего университета вошёл в национальный забастовочный совет. Однажды в Вильяэрмоса он участвовал в столкновении с полицией и благополучно избежал участи многих арестованных, переплыв реку Грихальва. В другой раз, во время памятной июльской демонстрации на площади Сокало, он получил по рёбрам полицейской дубинкой. С определённой долей иронии можно сказать, что у Луиса есть кое-какой опыт политической борьбы.
Ещё Луис состоит в студенческом фронте коммунистической партии (хотя к самой партии имеет весьма обоснованные претензии) и нередко приглашает меня на всевозможные встречи, семинары и собрания, где обсуждают идеи Герберта Маркузе и Франца Фанона, говорят о рабочем классе Третьего мира и новом человеке вообще, об апрельском убийстве Мартина Лютера Кинга и июньском — Роберта Кеннеди, спорят о большевизме, ленинизме, троцкизме, сталинизме, социализме, марксизме, коммунизме, капитализме, социал-шовинизме, анархизме, авторитаризме, ситуационизме, тоталитаризме, либерализме, радикализме, экзистенциализме, нонконформизме, идеализме, материализме, атеизме, агностицизме, фрейдизме, позитивизме, негативизме, нигилизме и терроризме. Он знаком с Жильберто Гевара Ньебла и Марселино Перельо. Если честно, я за него боюсь. История учит, что любая революция в конце концов поедает своих детей. А здесь — по моей теории — сразу два едока: революция и поэзия. Кто из них сожрёт его первым? Но об этом я ничего ему не говорю.
А вот на площадь я пошёл с Ортегой в первый раз. Все митингующие шли с заклеенными ртами, чтобы показать правительству — мы не провокаторы, как накануне наперебой кричали газеты, телевидение, радио и листовки, что разбрасывали с вертолётов. Предполагалось, что молчание будет красноречивее слов. Меня вполне устроила такая форма протеста, хотя сам Ортега решение стачечного совета не одобрил, потому что оно казалось ему пораженческим. Он голосовал за более решительные и жёсткие действия.
Более двухсот тысяч человек шли к площади Сокало от Национального музея антропологии и истории. Мне заклеили рот липкой лентой и доверили нести плакат с надписью: «Народ поддерживает нас, мы боремся за народ». Честное слово, я проникся духом братства рабочих и студентов, глядя на строгие лица и слушая тяжёлые решительные шаги — многотысячную революционную поступь единомышленников, борцов за свободу. Нас поддерживали тысячи горожан на тротуарах, и я некоторое время чувствовал себя героем. Я поднимал свободную руку со сжатым кулаком, изображая рот-фронтовское приветствие, и таким образом молча салютовал всему миру: «Мы победим!»

15 сентября, утро

Всеволод Гаршин прыгнул в лестничный пролёт.
Владимир Маяковский застрелился.
Марина Цветаева повесилась.

Луис всё же заинтересовался моей работой. Или это мне только кажется. Во всяком случае он уже не смеётся. Вчера вечером встретились у библиотеки, что с северной стороны сада Сантьяго. Обсудили митинг молчания. Я сказал Луису, что мне понравилось быть бунтарём. Он долго смеялся. Потом говорили о современной литературе. Неожиданно для меня он спросил о моей работе. Я сказал, что хотел бы понять истинную сущность поэзии. Он ответил, что поэзия — это зеркало, и она должна отражать мир. Я возразил, что сама по себе поэзия никому ничего не должна. Он перебил, заговорил о революции. В итоге вывел абсурдную формулу, что революция без поэзии невозможна.
Было ветрено, Ортега нашёл старую газету, смял её в подобие мяча и стал пинать по тропинке. Потом всё же вынудил меня ответить. Отдал пас мне. Я сказал, что поэзия, если она настоящая, убивает жизнь. Когда слово произнесено, его носитель — это уже не живой человек, а функция. Он становится лишним. Пас на Ортегу. Луис ворвался в штрафную и обозвал меня занудой. Чистый гол. Я с ним не спорил. Я только добавил, что инцидент исперчен. Луис засмеялся — он вместе со мной посещал факультатив по русской поэзии. И добавил, что Маяковский застрелил себя рифмой, а не пистолетом. Если бы он прожил долго, то увидел бы, что всё, о чём он писал, обесценилось.
Когда прощались, Луис сказал, что если следовать моей логике, то в конечном счёте все писатели и поэты однажды убьют себя. «Я прямо-таки вижу эту библиотеку, — смеялся он. — Стеллажи с книгами повесившихся писателей — направо, застрелившихся — налево, а тех, кто утопился, — в подвале, где сыро и пахнет тиной…»
Да, мой друг Ортега ещё не сказал всего. И в поэзии, и в революции. Не хочу быть пророком, но… я убеждён — поэтический текст выедает человека быстрее, чем прозаический.
Смерть писателя наступает, когда его текст завершён. Полностью. Тогда этот текст требует последнего акта — превращения тела в семиотический знак.
Превращения жизни в рукопись.

19 сентября, вечер

Мануэль Акунья отравился цианидом.
Диего Диас застрелился.
Хорхе Куэста повесился.

Написал уже очень много. Сделал здоровенную главу о мексиканских поэтах, самую длинную. Большое внимание уделил Диего Диасу.
Слишком быстро летит время — сажусь писать и не замечаю, как приходит утро.
Вчера приходил Луис. Я дал полистать своё исследование. Они не самоубийцы, сказал я. Они жертвы собственных слов, которые оказались сильнее их. Ортега читал, кивая время от времени. Потом, увидев имя Диего Диаса в моём списке, сказал, что слышал такое — Диас не покончил с собой, это была инсценировка. Будто бы он остался жив и скрылся от преследования властей. Я не стал спорить (не люблю перечить Луису), только сказал, что самоубийство Диаса наиболее ярко иллюстрирует мою теорию. Трудно найти поэта, до такой степени выгоревшего от революции. Это же мексиканский Маяковский, только ещё трагичнее, ещё ярче. Вот уж кого действительно поэзия сожгла, как факел.
Я очень люблю стихи Диаса. «Ангел уставший мечется в пороховом дыму…» Я учился читать на его стихотворениях, в детстве декламировал их наизусть. Когда готовился писать о нём, перечитал его биографию. Путь от неграмотного крестьянина из Чиуауа до признанного поэта, прошедшего через ад революции.
Диего Диас родился в 1890 году в небольшой деревушке в штате Чиуауа, в предгорьях Сьерра-Тараумара. В 1912 году вместе с младшим братом Мануэлем вступил в революционную армию Панчо Вильи. Учился читать по революционным песням коридос, народным балладам, напечатанным на дешёвой бумаге, — их распространяли среди солдат. Уже тогда он пытался сочинять стихи — такие же грубые и искренние, как эти баллады. В 1913 году Мануэль погиб, и Диего на некоторое время исчез.
В 1920 году Диас появился в Мехико. Где он был все эти семь лет? Чтобы заполнить лакуну в биографии поэта, я представляю, по какому пути могла пойти его судьба. Может быть, он был тяжело ранен и его выходила какая-нибудь крестьянка в глухой горной деревушке. Он остался с ней на долгие годы, не желая возвращаться в мир, который отнял у него брата. Именно там, в горах, он по-настоящему начал писать стихи. О родной земле, о тишине гор, о погибших друзьях. Или попал в плен к федералам и был отправлен в каторжную тюрьму. Например, в Сан-Хуан-де-Улуа. Там, в нечеловеческих условиях, он мог выжить только благодаря сочинительству. А может быть, ушёл с Панчо Вильей в партизанский рейд, но после серии поражений и разочарований дезертировал. Жил под чужим именем и работал, к примеру, на рудниках или в сельском хозяйстве. Может быть, по найму в США. А потом приехал в столицу с рукописью, зашитой в подкладку куртки, и пришёл в редакцию журнала, где кто-нибудь из старых товарищей-вильистов, осевший в Мехико и ставший, скажем, мелким чиновником, узнал его.

20 сентября, вечер

Хосе Антонио Рамос Сукре принял смертельную дозу снотворного.
Хосе Асунсьон Сильва застрелился.
Виктор Хаймес Фрейре застрелился.

Во всяком случае в 1921 году о Диасе уже говорили, как о ярком поэте из народа, его называли El campesino, крестьянин. Интересно, как он сам относился к этому прозвищу? Гордился или злился оттого, что подчёркивают его происхождение, оценивая как поэта? Наверное, всё же злился, когда слышал снисходительные нотки: «Ах, это наш самородок, наш крестьянин-поэт». Столичные чистоплюи, они никогда не работали на земле, не держали в руках карабин, не видели, как в бою умирает брат. И гордился, когда сталкивался в столице с простыми людьми — крестьянами, носильщиками, торговками, наёмными рабочими. Для них он был своим, выбившимся в люди, но не забывшим корней.
Диас познакомился с Мариано Асуэлой и Мартином Луисом Гусманом — писателями, увидевшими в нём живой голос революции. Как мне представляется, для Асуэлы, врача и писателя, Диас был не просто самобытным поэтом, а человеком с душевной травмой. Гусман, насколько я знаю, был более холодным интеллектуалом, он мог видеть в Диасе «материал» для своих книг. Отношения Диаса с мастерами могли быть непростыми: благодарность смешивалась с ощущением, что его рассматривают как диковинку.
Как бы там ни было, Асуэла и Гусман помогли человеку из низов с публикациями, стали его покровителями. Диас печатался в México Moderno и El Maestro, дружил с Рамоном Лопесом Веларде, познакомился с Диего Риверой, Карлосом Пельисером, Хайме Торресом Бодетом, Хосе Хуаном Табладой. Вращался в кругу модернистов и авангардистов, но после смерти Рамона Лопеса Веларде в 1921 году особой дружбы ни с кем не заводил. Ранняя смерть Веларде — это удар для Диаса. Он потерял не просто друга, а человека, с которым мог быть откровенен. Диего с его крестьянской сдержанностью так и не смог стать своим среди столичных поэтов. Он печатался в их журналах, присутствовал на вечеринках, но после полуночи всегда один уходил домой, где под утро рождались стихи — более сухие и жёсткие, чем у популярных модернистов.
В них было мало метафор. В них был запах пороха, вкус пыли, цвет крови на земле.
Следующие пять лет — постепенный взлёт Диаса. Многочисленные публикации, невероятный успех, яркие выступления на публике. Сборник «Порох и пепел» 1925 года размели в первые дни после выхода из печати. И вдруг новость, поразившая современников, — самоубийство в декабре 1926 года. Причём не где-нибудь, а в штате Сакатекас, на родине друга Рамона Лопеса Веларде.
Сегодня днём сходил в Национальную гемеротеку в старом здании Сан-Агустин и заказал подшивки газет El Universal за декабрь 1926 года. Был там уже несколько раз, но всё никак не привыкну к атмосфере собора. Каждый шорох или шёпот летят под своды. Зелёные абажуры ламп. Устойчивый запах нафталина, пыли и ветхой бумаги. До сих пор ощущаю его. В номере от 21 декабря нашёл небольшую заметку о смерти Диего Диаса. Тело найдено в гостинице «El Descanso del Viajero» в городке Херес-де-Гарсия-Салинас в Сакатекасе, поэта опознал хозяин гостиницы по одежде и документам. Дальше — стандартный набор: скорбь, некролог, перечисление заслуг. Никаких сомнений в факте самоубийства. Процитировали Асуэлу: «Мы потеряли голос революции, голос крови, голос нашей земли». Выстрел в висок, хоронили в закрытом гробу.
В закрытом гробу. Эта фраза застряла во мне, как заноза.

26 сентября, вечер

Акутагава Рюноскэ принял смертельную дозу веронала.
Осаму Дадзай утопился.
Икута Сюнгэцу утопился.

Не могу перестать думать о Диего Диасе. Во всём виноват Луис со своей историей. Спрашивал о Диасе у знакомых. Об инсценировке самоубийства никто ничего не знает. Я даже подумал, что Луис сам выдумал это, чтобы подшутить надо мной.
Пошёл к Ортеге. Луис живёт в «дерзком» Тепито, снимает каморку в старой весиндаде на Калье-де-Астекас, всего в десяти минутах ходьбы от площади. У него постоянный хаос, на полу книги, пустые пивные бутылки и полные окурков пепельницы. Луис валялся на продавленном диване с книжкой Сезара Вальехо.
— Ты сказал, что слышал об инсценировке самоубийства Диего Диаса, — сказал я. — От кого?
Он сел, вложил закладку в книгу. Почесал затылок. Долго молчал — я уже подумал, что он не ответит.
— От одного старика, с которым мы познакомились прошлым летом. Он обедал в La Esperanza, ну ты знаешь, я тебе рассказывал, это та фонда, где я ем иногда, когда бываю в Койоакане. Старик читал старую книжку стихов. Я увидел фамилию на обложке — Диас. Ну и разговорились. Он сказал, что лично знал его, они вместе воевали. Сначала у Панчо Вильи, потом у кристерос.
— У кристерос?
— Ага, — Луис зевнул. — Он говорил, что Диас не стрелялся, это была инсценировка.
— Как звали старика?
— Не помню. Он говорил, но я пропустил мимо ушей. Седой, лет семьдесят. Кажется, Мигель… как-то там.
— Расскажи всё, что помнишь.
Луис пожал плечами.
— Он говорил негромко. Иногда надолго замолкал — казалось, засыпает с открытыми глазами. Говорил, что в конце 1926 года они с Диасом встретились в Сакатекасе. Тот помогал кристерос добывать оружие и продовольствие. У него были деньги и связи. Диас сказал, что полиция у него на хвосте. Если его возьмут — не просто убьют. Сделают показательный процесс. Растреплют его имя в газетах. Используют, чтобы замарать всех, кто с ним дружил, кто его печатал, кто просто однажды пожал ему руку.
Ортега достал сигарету, закурил.
— Ещё старик сказал, будто они с друзьями нашли мертвеца. Какого-то бродягу, замёрзшего в полях. Переодели в одежду Диаса, подложили документы. Ну а самого Диаса они вывели ночью через горы.
— Это всё? — спросил я.
— Нет, — сказал Луис. — Я, помню, сказал ему, что не думаю, что Диас был так религиозен, чтобы уйти с кристерос. Старик засмеялся и ответил, что Диас не верил в Бога. Он верил в оружие. В порох. В брата, которого убили. А уходил к кристерос, потому что они дрались за свою землю. Будто бы Диас сказал ему, что это та же война, только флаг другой. На этом мы со стариком расстались.
— Почему он рассказал тебе это?
Луис снова пожал плечами.
— Может быть, он считал, что уже можно говорить. Прошло больше сорока лет. Или Диас погиб в стычках с военными, или умер позже. А может, старик всё выдумал — от скуки, от одиночества, от желания хоть раз в жизни почувствовать себя важным. Может, это просто бред старого человека. Ты знаешь, Гарри, я не поверил ему тогда. И, если честно, не знаю, верить ли сейчас. Я тотчас забыл об этой истории. Если бы не твоя теория, то я бы и не вспомнил этого старика. А если правда, что Диас не самоубийца, а просто спрятался, чтобы выжить, — добавил Луис, — то твоя теория летит к чёрту. В любом случае нет смысла искать в La Esperanza неизвестного старика без имени спустя почти год. Я там бываю иногда, но ни разу его больше не видел. Вычеркни и забудь. Твой Диас ушёл в горы и стал тенью.
— Как это по-мексикански, — добавил я.

29 сентября, вечер

Стефан Цвейг принял смертельную дозу снотворного.
Чезаре Павезе принял смертельную дозу снотворного.
Сильвия Плат отравилась газом.

Почти забросил работу, пишу очень мало. За последнюю неделю набросал пару абзацев о Чезаре Павезе и наметил основные тезисы для большой главы о Сильвии Плат.
Некоторые друзья и знакомые Диего Диаса всё ещё живы, в частности Мартин Луис Гусман, Карлос Пельисер и Хайме Торрес Бодет. Когда я сказал об этом Луису, он засмеялся.
— Ты хочешь узнать у мэтров, не помогали ли они сорок лет назад опальному поэту? Ты думаешь, они тебе что-нибудь скажут? Это же мастодонты мексиканской литературы, выжившие динозавры, да они и разговаривать с тобой не станут. К Гусману ты даже на приём не попадёшь. Пельисер... сейчас, кажется, где-то в джунглях Чьяпаса. Я слышал, он создаёт музей майя в Паленке. А Торрес Бодет, бывший министр и посол… Забудь, Гарри. Даже если кто-то из них был связан с Диасом и той историей, этот ход — тупик.
Вчера утром съездил в Койоакан, зашёл в фонду La Esperanza. Маленькая вывеска, деревянные столики, на стенах — пожелтевшие фотографии. Мило, по-семейному. Пахло горячим шоколадом и свежей выпечкой. За одним столиком парень с девушкой, студенты. Всё время целовались. За другим — пожилая пара. Старичок — франт, в новом костюме. Галстук, дорогие часы. Старушка поглядывала на молодёжь, улыбалась.
Заказал кофе, посидел около часа, полистал томик Сартра. Думал о том, что не знаю, зачем сюда приехал. Решил пройтись по букинистическим магазинам.
Вернулся на автобусе в центр, обошёл все магазины на Донселос, просмотрел все книги Диаса, которые нашёл. У дона Игнасио, с которым я знаком со школьных лет, обнаружил несколько потрёпанных сборников «Пороха и пепла» — переиздание, вышедшее в 1931 году. В одном из них на титульном листе заметил дарственную надпись карандашом: «Никогда не забывай наше братство. Диего, 15 сентября 1932 года».
— Откуда это у вас, дон Игнасио? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Старик протёр очки, взял книгу, повертел.
— Кажется, её принёс какой-то старик, я его больше не видел. Около полугода назад, может, больше. Спросил, не возьму ли я. Ну я дал ему мелочь.
Я купил книгу у дона Игнасио.
А сегодня днём заходил Луис.
— Ты говорил, что Диас стал тенью, — сказал я ему. — Но тени не подписывают книги через шесть лет после смерти.
Я показал книгу Луису и выдохнул:
— Значит, легенда правдива.
— Легенда? — Ортега усмехнулся. — Легенда — это то, во что верят люди. Для нашей многострадальной Мексики Диего Диас — мёртвый поэт-мученик, последний герой революции. Его стихи учат в школах, его именем называют улицы. Ты ведь не думаешь, что они позволят тебе отнять это у страны? Зачем тебе это, Гарри? Ради чего? Чтобы опровергнуть свою же теорию о грамматической неизбежности? Поверь мне, братишка, это опасно.
Луис похлопал меня по плечу.
— Иногда мне кажется, что я знаю, каким был Диас. Когда я читаю его стихи, я понимаю, что он… настоящий. Такие действительно не стреляются в гостиничном номере. Он ушёл, потому что понял: его слово сказано. Дальше только тишина или ложь. А он, я думаю, не умел лгать.
Ортега полистал книгу, пригляделся к надписи, поднял бровь.
— Это не его почерк, — сказал он. — Я видел автограф одного из стихотворений в старом México Moderno. Кажется, того самого, что ты любишь цитировать, про ангела в пороховом дыму. Так вот, у Диаса буквы мелкие, словно муравьи, и как будто прилипают друг к другу. А здесь написано размашисто, нервно, рука летит, опережая мысль. Нет, это точно не Диас, поверь мне.

30 сентября, вечер

Леопольдо Лугонес отравился цианидом.
Жак Риго застрелился.
Вирджиния Вулф утопилась.

...В небольшой деревеньке, лежащей в предгорьях Сьерра-Тараумара, куда я попал неизвестным образом, мне указали пастушью тропу, которую сам бы я не заметил. Я долго поднимался по ней, время от времени останавливался и отдыхал, опираясь на скальный выступ или присев на валун. От ветра здесь было гораздо холоднее, чем внизу. Деревня уже казалась игрушечной, а тропка всё шла и шла наверх. Невдалеке от того места, где она в конце концов продралась сквозь скалы и вывела меня на горное плато, покрытое сосновым лесом, я заметил скальный навес, загороженный стеной из камней. Сквозь узкую щель я забрался в жилище. Внутри был очаг, глиняная посуда, дощатый настил, на нём лежали козьи и овечьи шкуры.
Я вышел и увидел старика, который тащил хворост к пещере. Подойдя ближе, он бросил вязанку на землю и, немного склонив голову влево, посмотрел на меня. Я оторопел. Та же поза, известная мне по фотографиям середины двадцатых. Тот же прищур умных глаз, тот же шрам от сабли, теряющийся в глубоких морщинах. Только волосы более длинные и седые.
— Здравствуйте, — сказал я. — Я давно ищу вас. Ведь вы Диего Диас?
Старик посмотрел на меня, на мой рюкзак и палку для ходьбы, потом вскинул вязанку на спину.
— Диего Диас умер, мальчик, — ответил он и пошёл к жилищу. Его голос скрипел, как несмазанное колесо. Наверное, такой голос у каждого, кто редко общается с людьми. Я поспешил за ним. Ему сейчас семьдесят восемь, а он легко обгоняет меня с вязанкой на спине, подумал я.
Диас протиснулся в жилище, я остался снаружи. Вскоре он вышел.
— Зачем ты меня ищешь? — только и спросил он.
— Дело в том, что я пишу работу, — ответил я, — о писателях-самоубийцах. О том, что слово убивает и поэзия неизбежно требует смерти поэта, смерти от собственной руки. Ваше самоубийство идеально вписывается в мою теорию.
Диас усмехнулся, но промолчал.
— И тут я узнал, что вы инсценировали самоубийство. Я искал вас, чтобы доказать или опровергнуть свои предположения.
Диас присел на камень.
— Ты говоришь, что слово убивает, — проскрипел он. — А ты не думал о том, что оно оставляет тело, как змея кожу?
— И что остаётся?
Он снова усмехнулся.
— Тишина.
Диас сорвал полынь, что росла у камня, и протянул мне. Я вдохнул её густой запах и проснулся. В моей комнате пахло полынью. Я вышел, умылся, вернулся, но резкий горьковатый запах не исчез.
Я думаю, что это был не совсем сон. Мне кажется, что Диас и сейчас жив, пасёт коз в Сьерра-Тараумара и уже сорок два года не пишет стихи.
Видел Луиса. Он говорит, что вчера арестовали кого-то из его друзей. Договорились встретиться второго октября.
Утром ходил в библиотеку, видел автографы стихотворений Диаса. Мелкие чёрные муравьи.

2 октября, день

Эрнест Хемингуэй застрелился.
Орасио Кирога отравился цианидом.
Альфонсина Сторни утопилась.

Бесполезно искать свидетелей. Динозавры из прошлого, как сказал Луис, ничего не скажут, даже если Ортега через ректора устроит мне интервью с кем-то из них. В Национальный архив на площади Сокало меня попросту не пустят. Даже если я принесу письмо-рекомендацию из факультета философии и литературы о том, что доступ нужен для академической работы. Луис говорит, что агенты в штатском обратят на меня внимание ещё там, в читальном зале архива. Мало того, меня могут обвинить в правом уклоне. Или заподозрить в связах с El Yunque.
Документы о восстании кристерос засекречены. Они, сказал Луис, ни за что не покажут тебе, как армия воевала с католиками. Они, продолжил он, раньше закрывали церкви, а теперь закрывают университеты. Ничего не изменилось, Гарри, дружище, не обольщайся.
Ещё можно обратиться в архив архиепископства, но нужны связи среди церковников, а у Луиса нужных знакомств нет, тем более у меня. Остаётся по-прежнему изучать газеты, но я уверен, что там ничего не найдёшь — всё давно подчистили.
Поиски Диаса бессмысленны. Тем более в нашей стране.
Всё утро потратил на то, чтобы перечитать и разорвать на мелкие части работу о поэтах-самоубийцах.
Ортега рассказывал мне, что в дни обысков в домах забивается канализация, потому что люди пачками смывают запрещённую литературу, предварительно разорвав её на мелкие части. Я решил поступить так же.
Глава о Вирджинии Вулф — в мелкие кусочки и в унитаз.
Глава о Хемингуэе — в пыль.
Глава о Маяковском — в труху.
Задержался на последнем стихотворении Альфонсины Сторни «Я ухожу спать»:

Voy a dormir, nodriza mia, acuestame.
Ponme una lampara a la cabecera…

Потом разорвал главу и о ней.
Я был неправ. Слово не убивает поэтов. Оно покидает их и уходит. Остаются только тишина и запах полыни.
Сегодня вечером во второй раз иду с Луисом на митинг. Он говорит, что намечается нечто грандиозное. Ещё сказал, что почитает стихи. Ночью запишу, как всё прошло.
Когда-нибудь всё это станет историей.