- Разговаривай молча, как воспитанный человек, - одергивает меня мать.

И мы продолжаем с ней разговор молча. Едем в автобусе, сидим друг напротив друга и общаемся складками на одежде. Мать расправляет подол своей длинной юбки. Каждый залом на ткани она тщательно и с усилием трет своей тяжелой ладонью, словно горячим утюгом. И складки мгновенно разглаживаются, и я как будто вижу пар, идущий из-под ее руки. Это значит, что мне кранты: дома точно ждет взбучка. Мои гольфы мгновенно собираются гармошкой на щиколотках. Это я показываю свой страх и трепет.

Вечером к нам приходят гости. Я сижу за столом, скуксившись, и роняю слезу на тканевую салфетку, лежащую у меня на коленях. Салфетка немедленно ябедничает подолу маминой юбки. Мать вызывает меня на кухню «на пару слов».

- Плакать при гостях неприлично! – строго говорит она. – Надо подождать, пока они все умрут.
Я разеваю рот. Переспрашиваю:
- Чтоооо?..
- Ты глухой? При гостях, говорю, плакать некрасиво. Вытри сопли, умойся и возвращайся за стол.
Скорее всего, вторая часть фразы мне послышалась.

Тем не менее, я действительно очень долго после этого не мог позволить себе заплакать. Не получалось, и все тут. И так вышло, что все наши гости – те, кто в тот день пришел на день рождения к матери – действительно уже умерли. Почти все.

Десять лет назад от сердечной недостаточности скончался дядя Митя. Клавдия Матвеевна погибла при невыясненных обстоятельствах. Андрей Владимирович уснул в квартире с включенным газом. Дядя Влад. Тетя Катя. Матвей Григорьич.

В живых осталась только бабушка Шура, мама моей матери. А ведь она старше их всех – она всегда была старушкой, сколько я ее помню. Ей лет под сто уже, или даже больше. Столько не живут.

Мы с ней крепко дружили, когда я был маленький. Она дарила мне янтарных «петушков» на палочке – проносила, как контрабанду, завернутыми в газету «Правда». Мать запрещала мне «петушков» - говорила, что от них гниют зубы. Нужно было быть очень осторожным: если мать заметит лакомство, то отберет непременно, а меня – в угол и коленями на горох. Помню, мне было очень интересно, что же она делает с конфискованными «петушками». Неужели себе забирает? Или, может, раздает соседским детям, чтобы зубы сгнили у них, а не у меня?..

Бабушка всегда говорила мне, что самое главное – стремиться к своей мечте, какой бы далекой она ни казалась. А у меня не было мечты, ни далекой, ни близкой. Я вообще смутно представлял, что это такое, но на всякий случай говорил, что мечта есть. Ее наличие как будто делало меня более важным и значительным.

А еще баба Шура рассказывала мне странные сказки, которые сочиняла сама. Маму очень сильно это злило. Она считала ее истории неприличными.
- …Было у него одно яичко золотое, а второе – обычное. И лицо у него было наполовину печальное – наполовину радостное…
- Мама, ну бога ради, ну что вы несете, - взмолилась моя мать. Она всю жизнь называла бабушку Шуру на «вы».

А баба Шура медленно оборачивалась, и смотрела на нее ласково-ласково, но так, что кровь стыла в жилах. И с силой проводила пальцем по своей сморщенной и сухой, словно пергамент, руке. И от пальцев ее шел пар, и складки кожи на несколько мгновений разглаживались. Баба Шура была уже настолько стара, что могла позволить себе общаться складками на коже, а не на одежде.

Мать белела, что-то бормотала, и, неловко пятясь, выходила из комнаты. Баба Шура была единственным человеком, которого она боялась.

- Все хорошо, Коленька, все хорошо, - говорила бабушка, подмигивала мне, гладила по голове, но не продолжала старую сказку, а начинала новую, потому что с памятью у нее было не очень.
- В одном царстве-государстве, за тридевять земель, шли долгие бои за прекрасных дев, за трехногих рыб, за кошачьи усы, за пять лучей света, за пыльные картины и съедобные облака…

Зимой мы с бабой Шурой ходили кататься на санках. Возле горки лежали пышные сугробы, и мне хотелось нырять в них, валяться в снегу, словно на пуховой перине. Бабушка всегда мне это разрешала. Я искал самый глубокий, самый красивый сугроб, напоминающий эскимо или воздушный, тающий во рту зефир, и прыгал в него. А потом слышал глухой звук, и в воздух вздымалось высокое облако снежной пыли – это баб Шура плюхнулась рядом, прямо в своей длинной, тяжелой шубе. Мы лежали и хохотали. А мама наблюдала за нами в окно, и у нее был очень странный взгляд – он выражал не то обиду, не то зависть, не то злость. И я понимал, что дома меня точно ждет взбучка из-за промокшей одежды. Но это все потом…

А время неумолимо шло, и вот мне стукнуло тридцать. И я не обзавелся мечтой, даже самой крошечной. Приобрел я только близорукость, парочку нервных расстройств и язву желудка. Зато умел разговаривать молча и никогда не плакал.
Иногда я думал о смерти, но никак не получалось выбрать подходящее время, чтобы умереть. Было бы очень обидно потратить на это выходные или вечер пятницы. По моим расчетам получалось, что лучшее время для смерти – это с 13 до 14 часов в понедельник. И желательно в начале месяца, чтобы успеть сдать все отчеты за предыдущий месяц. Да, пожалуй, в это время у меня есть свободное окошко. Примерно двадцать минут я обедаю, а вот потом можно…

Не то чтобы мне на самом деле так уж сильно хотелось умереть. Скорее, мне просто необходимо было надолго закрыть красные, уставшие от постоянной работы за компьютером глаза и погрузиться глубоко в себя. Подумать о смерти, но не как о конце всего, а как о чем-то таком, перед чем все мои проблемы не имеют никакого значения. А мелочи, на которые я не обращал внимания, напротив, становятся вдруг очень важными.

Но в понедельник с 13 до 14, я продолжал каждые пять минут нервно проверять рабочие чаты, куда мои коллеги постоянно что-то писали. Все суетились, волновались и чего-то требовали от меня, причем срочно, и это несколько мешало думать о смерти.

А потом позвонила мать и сказала, что баба Шура умерла.

И тогда я заплакал. Теперь уже было можно.

На похороны мать надела длинное черное платье, а на плечи накинула черную шаль. Во время церемонии она стояла с каменным лицом – прямая, вытянутая по струнке. Все плакали, но только не она. Я знал, что у них с баб Шурой были сложные отношения, и не удивлялся. А потом, когда гроб уже закопали, когда все потихоньку потянулись к автобусу, она осталась стоять на месте. Я обернулся, и увидел - впервые в жизни - как мать плачет складками своего платья. На ткани образовались глубокие заломы – в тех местах, в которые она крепко вцепилась пальцами. И когда она разжимала пальцы, заломы оставались на месте. А ее шаль яростно взвивалась вверх, ходила ходуном туда-сюда, будто терзаемая ветром.

Только вот ветра в тот день не было.

Я не знал, что мне делать. Я подошел к матери, неловко обнял ее, а затем убежал. До этого я не обнимал ее никогда в жизни – это тоже было неприлично, как и плакать при живых гостях.

…Когда-нибудь ты снова станешь старым, - говорила мне баба Шура. – Ты ведь уже когда-то был старым, Коленька, просто забыл. Старость – это ведь естественное наше состояние…

Есть у меня, пожалуй, одна мечта. Хочу до старости дожить. Вот прям до глубокой дряхлости, как баба Шура. Чтобы проверить, не наврала ли она. Может, действительно, что-то в преклонном возрасте есть помимо деменции и морщин…

И есть еще одна мечта – не менее важная, чем первая. Даже, наверное, более важная. Хочу, чтобы мама моя тоже до глубокой старости дожила. Чтобы могла ругаться складками кожи, как баба Шура. Очень уж забавно это смотрится – вы бы только видели!..
Хочу смотреть с улыбкой, как моя мама тайком сует моему маленькому сыну яркий и очень вредный для зубов леденец или какой-нибудь «Сникерс». Я даже завидовать ему почти не буду. Честно-честно.