Зовите меня Хосе Антонио. Так я сказал им, когда меня грузили в карету скорой помощи. Всё же лучше, чем Измаил. Представляешь, шёл по улице и упал, ну надо же. Потерял сознание. Такое со мной во второй раз. Когда-то в Халиско тоже так свалился.
Им нужно было записать моё имя. Но имена ничего не значат. Что на свете есть менее существенное, чем имя? Однажды я уже избавился от одного. Имена — это всего лишь этикетка. Лейбл, как сейчас говорят. Или, если угодно, простое уточнение. Вкусные тако, большое спасибо.
Отвезли меня в больницу Хуарес — куда ещё девать старика без документов. Несколько дней полежал. Ещё рано мне в край безоблачной ясности. Кормят, ухаживают. Вопросов не задают. Одна медсестра что-то спрашивала, но я ей не отвечал. Лежал и молчал. А ты чем занимаешься? Писатель? Я тоже когда-то писал стихи.
Из больницы я сбежал. Я не хотел, так уж вышло. Под утро проснулся, захотелось пить. Вышел из палаты — в коридоре никого. Спустился по лестнице. Гляжу — дежурная медсестра спит. Девчонка совсем. Я не стал будить. Прошёл мимо и оказался на улице. Привычка сработала. Всю жизнь куда-то бегу. Только на улице заметил, что босиком. Вышел к остановке. Просто подумать, что делать дальше. Прохладно. А тут остановился автобус. Пустой. Водитель спросил, куда тебе, отец? Куда-нибудь, говорю. Где теплее. Только у меня нет ни сентаво. Отвечает, садись, довезу. Сел. В автобусе было тепло. Водитель угостил чаем из термоса. Ехали долго, я много спал. Просыпался, смотрел вокруг. Город сильно изменился. Когда водитель сказал, что приехали, конечная, я сперва не узнал район. Сел на скамейку и не знал, куда идти. Потом осмотрелся, нашёл своих. Подсказали, куда пристроиться. Живу на чердаке, в старом доме, недалеко от парка Чапультепек. Ты свою не будешь доедать? Спасибо, сынок. Нет, пить я не буду. Я уже выпил своё. Когда-то гнал и пил мескаль по всей Мексике.
Да, город изменился. Да я и не был в столице очень долго, почти полвека. Где я был? Легче ответить, где я не был. Был я везде. Занимался чем придётся. Много чего перепробовал. Что? С самого детства? Что ж, хорошо.
Грамоты я не знал. В нашей деревне не было школы. С детства пас овец в Сьерра-Тараумара. Единственной книгой, которую я тогда видел, был материн молитвенник. Научился читать поздно, уже когда воевал под началом Панчо Вильи на севере. Один дружок возил книгу в походной сумке, El Romanmero Nacional Гильермо Прието. Читал нам с братом по вечерам. Потом дружка убили. Тогда я решил освоить азбуку и стать поэтом.
А когда погиб мой брат… Я больше не хотел воевать. Но никуда не скроешься от революции. В одной из стычек офицер федералов так рубанул меня саблей, что она застряла в моём черепе. Видишь шрам? Наверное, того офицера тут же подстрелили наши, раз он не успел вытащить эту саблю. Меня подобрали индейцы тараумара. Так и нашли, с саблей в голове. У них умелые лекари. Как мне потом рассказали, колдун вынул оружие и три дня пел надо мной. Очнулся я через неделю. За мной ухаживала красавица Хуана. Через месяц встал на ноги. Первое время помогал Хуане чем мог, потом охотился, ловил игуан. Учился у индейцев выживать. Много читал — все мои новые друзья знали, что мне нужны книги, поэтому доставали их разными способами. Однажды войска разграбили асьенду богатого ранчеро в предгорьях. Кто знает, повстанцы или федералы. Там была огромная библиотека. Солдаты вынесли все вещи, кроме книг. Они никому не были нужны. Асьенда сгорела, но книги чудом остались целы. Индейцы притащили в горы всё. Наверное, никогда и нигде так высоко в горах не было подобной библиотеки. Представляешь, скалы, каньоны, голодные индейцы, пещера под скальным навесом, а внутри — Сервантес, Шекспир, Лопе де Вега, Кальдерон и так далее, и все в тиснёной коже! До сих пор помню этот смешанный запах — сладковатый от старой бумаги и горький от въевшегося дыма пожара.
Я прожил с индейцами семь лет. Хуана родила мне троих сыновей, но все они умерли в младенчестве. Я ушёл от тараумара, когда умерла Хуана.
Революция к тому времени сошла на нет. Я приехал в столицу, показал свои стихи людям, разбирающимся в литературе. Не знаю, что такого они там увидели, но заговорили, что я народный поэт. Книга вышла, потом другая. Меня приглашали в такие дома, куда раньше и на кухню бы не пустили. Я понимал, что всё это ненастоящее. Потому что революция на самом деле не победила. Богатые всё богатели, а бедняки так и доедали последние крохи. А тут ещё власти решили бороться с церковью и церковниками при Кальесе. То есть они таким образом боролись со своим народом. Это было несправедливо. Я к тому времени стал довольно известным, у меня водились песо. Я помогал кристерос — нашёл нужных людей, через них покупал оружие и продовольствие и переправлял в горы. А потом узнал, что кто-то донёс в полицию. Был там у нас свой человек. Чтобы спасти себя и других, я убил себя. Да. Выстрелил себе в висок. Так что в Сакатекасе уже давно есть моя могила. Там лежит какой-то бездомный. Знал бы он при жизни, что на его могиле всегда будут цветы, что над его костями будут читать стихи и произносить пламенные речи!
После этого я бросил писать стихи. И ушёл воевать. В Сакатекасе, в Халиско. Смерти я не боялся, так как отчасти уже был мёртв, да и вообще страха в бою не испытывал. Боялся я другого. Однажды наш небольшой передовой отряд, человек десять-двенадцать, попал в засаду. Выжили двое — я и мой боевой товарищ Сантьяго, да и тот истекал кровью. Три дня я тащил его в горы, без еды и воды. Так вот, больше всего я боялся, что не успею донести Сантьяго, что он умрёт у меня на руках. Но я успел, наши его выходили. Сантьяго погиб через два месяца, его сразила шальная пуля.
Кристерос свою войну проиграли. Надо было как-то жить. Я ушёл на западное побережье, пристал к рыбакам. Мы ловили тотоабу в Баия-де-Кино, в Соноре. Жили на берегу. Среди нас было много индейцев сери, я с ними быстро нашёл общий язык. Выходили в залив на небольшой лодке. Работа тяжёлая, особенно в марте-апреле, когда косяки идут на нерест. Потом привык. Стало легче. Потрошили, сушили на солнце. Продавали перекупщикам, а те по железной дороге отправляли в Штаты.
Потом я очутился в Эрмосильо. Это уже в начале тридцатых. Забивал быков и торговал на рынке. Обзавёлся точильным кругом с ножным приводом и точил ножи мясникам и лавочникам, ножницы — портным и домохозяйкам. Попал в неприятную историю. Пьяная драка. Глупо. Надо было скрыться на время. А тут как раз ужесточили борьбу с бродягами. Это мне подходило — где ещё надёжно спрячешься, как не в тюрьме? Просидел там за бродяжничество несколько месяцев. Вышел белее мела. И сразу же уехал подальше от тех мест.
Подался в Дуранго, туда, где заброшенные шахты. Жить в горах на подножном корме я умел. Кирка, лоток для промывки золота, одеяло для холодных ночей — вот и всё, что нужно одинокому старателю, который хочет держаться подальше от людей. Правда, ещё у меня с собой имелась пара книг. Они у меня были всегда.
Сначала работал на старых отвалах и в заброшенных штольнях, которые разрабатывали ещё полвека назад. Там искали счастья сотни бродяг. Бывшие вильисты и сапатисты, федералы и ороскисты, крестьяне и наёмные батраки, беглые каторжники — кого там только не было. Все хотели поймать удачу. Мало у кого получалось.
Потом понял, что в выработанных штольнях нечего делать. Ушёл в горы промывать в ручьях. Старатели разбивались на группы по три-четыре человека. Так было проще. Я сдружился с одним парнем, Мигелем. Он был с юга. Кажется, из Юкатана. Мы промывали золото, находили крупицы, совсем крохи, но мечтали о будущем богатстве. Думали, уедем на восток. Где-нибудь в Веракрусе или Табаско купим дома на берегу залива. Мне снилось, как я выхожу в море на собственной большой лодке под парусом. Но не вышло. Однажды ночью Мигель набросился на меня с ножом. У него не было шансов против меня. Что с ним случилось? Хороший был парень. Я прикрыл камнями его тело и ушёл дальше в горы.
После этого я работал один. Мне повезло, я наткнулся на жилу. Жирную, плотную. Хорошо намыл. Как-то под вечер к моей стоянке вышли люди, их было больше десятка. Они наверняка следили за мной и знали, где я прячу золото. Бандиты били меня долго, с остервенением. Убивали. Места там дикие, никто искать не станет, тем более бродягу. Они посчитали, что я мёртв, и ушли. Но я выжил. Неделю полз со сломанными рёбрами, пока не выбрался к первому поселению. Старина Хэм был прав — они могли меня уничтожить, но не могли победить.
Когда более-менее отлежался, снова поехал в Сакатекас, там подрядился выжигать уголь. Та ещё работа… Сначала валили деревья, потом складывали в ямы, засыпали землёй. Дым, гарь, угарный газ, сажа. Важно было не спалить всё в пепел. Мне уже было за пятьдесят, и я с трудом, но справлялся. А потом чёрт меня дёрнул поехать посмотреть на свою могилу. Там меня узнали, хотя прошло пятнадцать лет…
Я убежал на север, в Чиуауа. Те места я знал хорошо. Ты же знаешь, в тридцатые многих репатриировали в Мексику из Штатов. А у людей там остались семьи, дома, работа. И я переводил их обратно через границу. К тому же в сороковых американцам опять понадобились рабочие руки. Военные заводы заработали в полную мощь. Так я стал «койотом». Тысячи китайцев вывел из Мексики, когда им пришлось несладко. Много было испанцев — беглые республиканцы, что не хотели оседать в Мексике. Кто-то погибал в пустыне или в горах. Грязный бизнес. Часть денег приходилось отдавать пограничникам гринго. Это было ещё до программы Брасеро. Да и после 1942 года работы не убавилось. Слишком многие хотели в Штаты.
В какой-то момент понял, что пора убираться и оттуда, пока не поздно. Перебрался в пустыни Соноры. В индейскую общину в небольшой деревушке к югу от Ногалеса требовался учитель. Купил надёжные документы. Правда, владелец бумаг уже умер, но кого это интересовало? Так что некоторое время я учительствовал. Жил в комнатушке прямо в школе. Там в основном учились индейские дети, папаго и сери, они в школе впервые увидели бумагу. Я обучал их азбуке. Расплачивались они едой. Приносили по утрам. Тёплые лепёшки, варёную фасоль. По большим праздникам могли принести вяленое мясо. Козлятину. Я не отказывался.
Года через два с проверкой приехал инспектор. Ему сказали, что я здесь временно, пока не пришлют кого-то из Эрмосильо. Инспектор уехал. Больше проверок не было до начала пятидесятых. Потом пришлось уйти.
Мне была нужна тишина и крыша над головой. Я нашёл и то и другое через знакомых торговцев в Ногалесе. Просто повезло. Наследникам одного старого генерала-революционера принадлежала земля в получасе езды от Ногалеса. Генерал получил её за военные заслуги. Он вовремя переметнулся на сторону Каррансы, вот и все заслуги, как я слышал. Семья, владевшая этой землёй до революции, убежала в Европу. Там не было ничего, кроме полуразвалившейся асьенды. Сыновья генерала искали кого-нибудь из местных, кто жил бы на этих руинах. Как мне сказали, надо было сберечь то, что осталось. Чтобы не растащили на строительный камень. Генерал сам асьенду не восстанавливал, но и продавать землю не велел, она ему была дорога как память. Я и охранял память генерала. Только я до сих пор не понимаю, зачем я им понадобился. Там сторожить было нечего — одни стены без крыши. Двор, заросший бурьяном. Единственным строением с сохранившейся крышей, но без двери, была небольшая часовня. Я приладил дверь, набил мешки соломой и спал на них в небольшой келье за алтарём. Узкое окошко давало свет, воду набирал в глубоком колодце во дворе. На своё жалованье покупал в ближайшей деревне соль, маисовую муку, фасоль и другие бобы. Ещё керосин, но это уже в Ногалесе. Для лампы, чтобы читать. Я много читал. Даже в Ногалесе можно было найти книги за несколько сентаво. Или бесплатно.
Там на рынке была девушка, красивая, похожая на мою Хуану. Всё старалась положить мне в котомку то перец, то какие-нибудь фрукты. Хорошая девушка. Звала меня дедушкой. Когда немного освоился — выторговал козу, так что первый год у меня было и молоко. Потом молока коза уже не давала, держал её из жалости. Однажды хотел съесть, да рука не поднялась. В кузнице я жарил лепёшки. Хорошо жил. Хозяева пригнали мне лошадь, чтобы я объезжал владения, ну и доплачивали на фураж. Я чувствовал себя настоящим ранчеро. Один раз приходили воры, хотели чем-нибудь поживиться. Но там ничего не оставалось, разве что ржавое железо в завалившейся кузнице. Увидев моё обезображенное лицо, они убежали. Больше никто не являлся. Кроме призраков по ночам. Но в это ты всё равно не поверишь, так что и рассказывать не буду. Пять лет я прожил в асьенде. А потом генерал умер, сыновья продали землю. Я собрал узел, забрал старую козу и ушёл. Отдал её за полцены в той же деревне, где и покупал. Лошадь забрали генеральские сыновья. А я побрёл пешком. Не спеша. В никуда.
Долго ходил по деревням — где помогу подлатать крышу, где пристроюсь пастухом, а чаще нанимался копать могилы. У меня огромный опыт в этом деле. Сколько я выкопал могил за свою жизнь — не счесть. И в революцию, и в горах у индейцев, и потом, когда воевал за кристерос, и на границе, когда водил людей. Да и в других местах случалось не раз. Я умею копать могилы. Мне это нравится. Почему? Потому что мёртвые никуда не спешат.
Так я прошёл полстраны. Снова Дуранго, Сакатекас, Агуаскальентес. Везде копал могилы. И вот я оказался в Халиско. У меня кончились деньги, нужна была работа. Как-то раз брёл по улице в Гвадалахаре и вдруг потерял сознание и упал. Очнулся в полной темноте. Пахло воском и ладаном. Оказалось, что меня подобрали и отнесли в церковь. Тишина стояла такая, что я слышал, как дышат стены. Утром меня накормили и разрешили отлежаться в каморке сакристана и набраться сил. Каморка была старая, с земляным полом. Но крыша не текла. Я лежал в той каморке и вдруг понял, что уже стал старым. Я попросил отца Пабло оставить меня здесь. Он посмотрел в мои глаза и позволил. Так я стал сакристаном. Я отпирал церковь, зажигал свечи. Иногда помогал на мессе, но редко.
Такая жизнь меня устраивала — я прожил при церкви семнадцать лет, знал каждый её угол. Когда я зажигал свечи перед утренней мессой, тени плясали по сводам. И я думал, что на войне убил много людей. И теперь чем чернее тьма вокруг меня, тем я кажусь светлее. Самому себе.
Этой зимой умер отец Пабло. Прислали нового священника, молодого. Он спросил, кто я. Я ответил, что сакристан. У нас теперь будут другие сакристаны, сказал он. И я ушёл.
Теперь мне восемьдесят пять. Недавно я упал на улице и оказался в больнице.
Что ты говоришь? Знаешь, как меня зовут? Не смеши меня. Имя — ничто. Текст в скобках. Тебя-то как зовут? Карлос Перес? Кстати о текстах, Карлос. Мёртвые поэты-мученики гораздо удобнее живых. Главное, чтобы не оставалось свидетелей. И я сам тоже не хочу быть свидетелем. Потому что над ними проклятие. Не понимаешь? Ну и ладно. Мало кто понимает стариков, так было всегда.
Как ты говоришь, Диего Диас? Нет, я не Диего Диас.