На холмах вокруг Лунчэна зацветали сливы, ветер скользил по земле, нес поземку, мерзлая грязь отзывалась на лошадиный бег гулом каменных пластин бяньцина . Как велел дядя Юй, они расположились в тренировочном лагере в нескольких ли от столицы. Командующего предупредили об их прибытии, он подготовил юрты, а после должен был сопровождать Мужун Ханя к государю, когда тот его пригласит. Хань не знал, долго ли придется ждать: брат с удовольствием бы его помучил. Он с воодушевлением вникал в дела своего отряда, подстраивался под порядок, установленный в лагере, неукоснительно исполнял приказы начальства, внимательно слушал наставления старших. Новая жизнь поглотила Ханя полностью, он почти перестал беспокоиться о расположении брата.

Впрочем, можно сказать, ему посчастливилось: Мужун Хуан готовил поход на Когурё, ему нужны были советники и толковые военачальники. Он ценил таланты младшего брата и вызвал его к себе в начале третьей луны. Ханя взялся сопроводить его начальник — командующий Ван Юй — один из самых талантливых полководцев Янь-вана.

Хэлунгун — дворец Янь-вана, — возводили в ханьских традициях: деревянная стена, крытая красной черепицей, ворота выкрашены в алый, обиты медью. Сердце Ханя сжалось, заныло: отец бы никогда так не поступил. Он жил в юрте, как и их предки, как подобает вольным кочевникам, степным воинам. В городах отец никогда не задерживался. Брат Хуан, Янь-ван, заключил себя в оковы дворца, подражая ханьским ванам. Это было неправильно. Хань и не желал смотреть по сторонам, но не мог удержаться и не взглянуть вокруг хотя бы краем глаза. Постройку дворцового комплекса еще не завершили, ведь брат перенес столицу в Лунчэн совсем недавно. А удивительного вокруг было уже довольно много: узорные деревянные колонны, загнутые кверху углы крыш, украшенные изображениями диковинных животных, высокая и широкая лестница перед входом в зал Чэнцяндянь для торжественных приемов. Над резными дверями поблескивала золотом надпись. Хань попытался ее прочесть и понял, что не может вспомнить или не знает этих знаков. Еще бы: он учился так давно, да и не слишком усердно. Не то что брат Хуан…

Ван Юй мягко подтолкнул Ханя, чуть усмехнувшись:

— Здесь написано: «Мудрец становится лицом к югу, помышляя с любовью о благе народном». Но нам не сюда. Государь примет ван-цзы в своем кабинете.

Они прошли по дрожкам, по крытым галереям и оказались перед просторным павильоном, который Ханю рассматривать уже не хотелось: и так в глазах рябило от разноцветных росписей и резных решеток. Надпись над дверями он даже не пытался прочесть, но его спутник снисходительно пояснил:

— «Корень всего в том, чтобы прежде разобраться с самим собой, оценить себя как великое сокровище».

И кто придумал для брата все эти многомудрые фразы? Впрочем, Мужун Хуан смог бы и сам.

Государь восседал за письменным столиком на небольшом возвышении слишком далеко от входа. Это было непривычно: отец принимал всех в огромной юрте, где стоял его деревянный невысокий престол: это было торжественно, величественно, но и сердечно. В кабинете брата Хань растерялся и растерял все мысли и слова. А ведь когда он только вошел за ограду дворца, ему так хотелось высказать Мужун Хуану всё, что он думал об этой роскоши и о подражании выходцам из народа хань. А теперь вдруг показалось: Янь-ван пристально и осуждающе наблюдает со своего возвышения за тем, как неуклюже двигается его непутевый подданный, как неловко кланяется. Думать о нем как о старшем брате Хань, кажется, больше уже не мог. И ругать его не посмел бы. Вместо недовольства явилась робость. Вдруг государь его прогонит? Зачем ему теперь такие дикари-варвары, как Хань, если его полководцы — благородные и образованные ханьцы?

Противоречивые чувства одолевали Мужун Ханя, пока он шел от дверей до письменного стола, и путь этот казался ему бесконечным. Но неожиданно Мужун Хуан принял Ханя милостиво. Простил мятеж, принял покорность, похвалил стремление служить народу муюн. Пожаловал небольшую усадьбу в черте города, назначил полководцем, пригласил на ближайший военный совет. Аудиенция скомкалась и спуталась клубком смутных мыслей и неприятных ощущений. Хань помнил лишь начало — долгий путь от входа, и самый конец — когда двери раскрылись прямо перед ним и выпустили на свежий воздух.

Выделенная братом усадьба оказалась совсем небольшой. С одной стороны, большая Ханю и ни к чему, с другой — здесь, в этих стенах, Хань задыхался. Его встретили слуги, пожалованные братом. И девушка. Ах да, брат говорил что-то про наложницу из хорошей семьи, для которой честь — прислуживать молодому царевичу, брату государя… Все эти незнакомые люди передавали друг другу Ханя точно мяч в цуцзюе, рассказывали что-то, показывали. Опомнившись на миг, он велел послать за Мужун Хоем. Пусть в этом доме появится хоть одно знакомое лицо, а то у него уже голова шла кругом от множества впечатлений. В конце концов, как положено мячу, он оказался перед лункой — бочкой теплой воды, а вокруг вились молоденькие служанки. Хань прогнал их и залез в воду. И тогда явилась она — его наложница.

— Глупые служанки, видно, утомили господина. Эти неумехи были недостаточно внимательны к нему, — сказала она, потупившись, но в ее тихом голосе Ханю померещилась насмешка. — Раз они не угодили господину, прислуживать стану я.

— Сам справлюсь, — резко отозвался он. Она смущала его. Вот уж это было чересчур!

— Эта карга не очень ловка, но прислуживать господину долг наложницы, — возразила девушка, и опрокинула на голову Ханю ковшик воды.

— Я ведь могу и разозлиться, — спокойно сказал он. Туяа тоже бывала такой несносно настойчивой — почему-то вспомнилось ему. — Хорошо, прислуживай.

Девица принялась старательно намазывать ему голову желтком, холодным и скользким. Промыв волосы, она полила их каким-то пахучим маслом.

— Вот этого ты могла бы и не делать, — заметил Хань, морщась.

— Запах выветрится. А без масла господина невозможно причесать, — заявила девица, нещадно дергая его за волосы.

— Скажи хоть, как тебя зовут.

— Юнь, — ответила девушка и сразу пояснила: — «Юнь» как «луч».

«Луч»… «Туяа» — тоже ведь «луч». Хань посмотрел на девушку внимательно, смутно надеясь на невозможное. Нет, конечно. Это не его Туяа. Перед ним стояла ханьская красавица — белая, узколицая, нежная, тонкая. А Туяа — золотистая луна, его медовая лепешка — крепкая, ладная… Если бы брату было дело до того, как звали невестку, Хань бы подумал, будто Мужун Хуан решил посмеяться над ним. Отчего-то именно сейчас Ханю стало особенно больно. Так больно, что он невольно проговорился:

— Мою жену, мать моего сына, звали так.

Юнь вздрогнула, на этот раз невольно дернула его за волосы.

— У меня тоже больше никого нет, — тихо отозвалась она. — Мы сможем понять друг друга.

Хань не был уверен, что хочет понимать эту чужую девушку. Но возражать не стал.
Хой прискакал как раз к ужину. Он вошел в покои, громко удивляясь невиданной им доселе роскоши отделки.

— Вот это дом! Такой огромный! А там, у ворот, какие-то возы разгружают. Для тебя же? Знаешь, что привезли?

— А, да, — Хань кивнул. — Пожалование от государя.

— Пятьдесят даней проса, тридцать даней риса, двадцать рулонов шелка, господин, — сообщил проскользнувший за Хоем управляющий. — Всё приняли и отнесли в хранилище.

Хань махнул рукой, отпуская его.

— Ого! Государь так заботится о тебе!

— Да… он очень милостив, — задумчиво проговорил Хань. — Ты, кстати, останешься здесь. Тебе уже приготовили комнаты рядом с моими.

— Мне? Но я… — замялся Хой. — Как-то тут мне…

— Непривычно?

— Ну… — Хой вздохнул. — Я бы лучше в юрте остался, в лагере. Здесь слишком уж как-то…

— Чужое всё, да? Неуютное? — усмехнулся Хань. — Всё как у ханьцев. Так не одному же мне страдать от милости государя! Выбора у тебя нет.

Он велел позвать Юнь прислуживать им за трапезой.

— Хой — мой брат, так что тебе не зазорно показываться ему, — пояснил он девушке, краем глаза с удовольствием подмечая, какое впечатление Юнь произвела на брата. Хой во время ужина не отводил от нее глаз, при этом не забывая с невероятным воодушевлением поедать поданные кушанья и одновременно болтать всякую чепуху. Когда ужин был окончен и Юнь удалилась к себе, Хань задумчиво посмотрел ей вслед и проговорил:

— Когда я умру, возьмешь ее к себе и позаботишься о ней. По нашему обычаю.

— Да, конечно! — Хой подпрыгнул на подушках. — То есть, брат Хань! Почему это ты должен умереть?

— Я же старше тебя, вот и умру раньше, — рассмеялся Хань.

— Так это когда еще будет! — протянул Хой, отмахнувшись от дурной мысли.

Но Хань не мог избавиться от тревожных предчувствий. Чужой дом в чуждом ему городе, рабы, которых не он захватил в плен, чужая девушка из другого народа — всё это снова и снова напоминало ему о непостоянстве милости брата. Он не заработал ни щедрые дары, ни пожалования. То, что он имел, не принадлежало ему. Он становился должником, который будет наказан, если не сумеет вернуть долг, если хоть в малом нарушит условия договора с заимодавцем. А каковы условия? Отдать жизнь за народ муюн.

Началась череда военных советов, где обсуждался предстоящий поход на Когурё. Советы перемежались занятиями в тренировочном лагере. Дни Ханя были насыщены привычными для него делами, и тревожиться стало некогда. Он даже в свой городской дом заглядывал нечасто, предпочитая оставаться при отряде.

Командующий Ван Юй Ханю нравился. Хань привык находиться в подчинении у опытного старшего, во всем его слушаться. Ему это нравилось. Над ним всегда кто-то стоял — отец, брат Жэнь. Он хорошо умел выполнять приказы, в случае необходимости проявляя инициативу. С Ван Юем они сошлись и легко понимали друг друга. Поэтому Хань не сомневался в ответе, когда государь предложил ему выбор — присоединиться к главным силам или пойти с небольшим войском Ван Юя северным, более легким и быстрым путем, отвлекая внимание когурёсцев от основного удара. Ван Юй доверил ему один из передовых отрядов.

Войска Янь-вана выступили в поход в начале одиннадцатой луны. Переправившись через Ляохэ в низовьях, две армии разошлись: одна пошла на юг, другая свернула севернее. Наконец-то Хань чувствовал, что свободен! Он вновь оказался на своем месте: с отрядом в тысячу всадников, среди холмов, едва зеленеющих из-под хрупкой изморози, среди редких деревьев, белоснежных по утрам, под ясным-ясным голубым небом. Ван Юй дал Ханю лишь общие указания, впрочем, Хань и сам прекрасно понимал задачу: поднимать как можно больше шума, при этом делая вид, будто он старается действовать скрытно. Грабить поселения, будто не удержал своих воинов, но не увлекаться слишком, ведь нужно оставаться налегке. Устраивать пожары, будто по неосторожности, и спешить дальше, не вступая в столкновения с отрядами когурёсцев, избегая потерь. Подобным образом действовали военачальники еще нескольких отрядов, разъехавшихся по северо-западным холмистым просторам местности Гирин. Следом за ними с основными силами и обозами шел Ван Юй, изображая войско государя.

Хань летел вперед. Холод, резкий ветер, запах дыма по вечерам, бескрайнее небо над головой, раскинувшаяся до горизонта степь стали его крыльями. Свобода давала ему силы, наполняла радостью душу. Ему казалось, он чует дыхание предков, слышит их голоса — великих степных богатырей, прославленного в веках Таншихая . Он был так захвачен этими удивительными ощущениями, что даже Хой своими шутками и разговорами о еде и добыче не мог вывести брата из приподнятого состояния духа.
Движение отряда Ханя было столь стремительно, что однажды разъезд, высланный вперед, заметил вдали лагерь вана Саю . По расчетам Ханя, государь как раз в это время подходил к столице и, если не встретился до сих пор с войском вана, значит уже приближался к нему. Он отправил нескольких всадников проверить, далеко ли сейчас Янь-ван, но ждать их возвращения не стал. Внезапность давала ему преимущество перед врагом. В конце концов, если не выйдет разбить войско вана, они растворятся в степи и, вернувшись через некоторое время, станут снова и снова тревожить их, не давая покоя до тех пор, пока не подойдет Мужун Хуан со своим войском.

В сумерках отряд Ханя обрушился на погруженный в дремоту лагерь. Когурёсцы, хоть и не ожидали нападения, быстро сумели организоваться, и только Хань хотел командовать отступление, на лагерь налетели передовые отряды Янь-вана. Они опрокинули и смяли защиту вана Саю. Хань хотел было пуститься преследовать отходящие остатки разбитого войска, но его вызвал государь. Огонь пылающих шатров разбрасывал вокруг красноватые отсветы, тени переползали по лбу и щекам государя, из-за переменчивого освещения трудно было понять, что выражает его лицо. Он долго молчал и, разглядывая его, Хань гадал, как сильно тот недоволен. А то вдруг тени ложились иначе, и Ханю казалось, будто брату все безразлично. Радости на этом лице не было.

— Напасть на лагерь вана Саю было слишком опрометчивым решением, — сказал Мужун Хуан ровно, продолжая наблюдать за людьми, деловито снующими перед ним. — А если бы мы не успели подойти?

— Я бы… — начал отвечать Хань, но государь остановил его движением руки.

— Не стану вменять тебе в вину подобную неосмотрительность лишь потому, что все сложилось благополучно. Теперь же немедленно возвращайся к войску Ван Юя. Ему понадобится помощь. У него на пути сосредоточены главные силы когурёсцев. Придешь в Лунчэн вместе с ним.

Хань поклонился и отправился собирать своих воинов, чтобы пуститься в обратный путь. В конце концов, с Ван Юем ему было гораздо спокойнее, чем с братом.
Несмотря на то, что войско государя вскоре отступило, разорив столицу и крепость Хвандо, а Ван Юй, столкнувшись с главными силами Когурё, потерпел поражение, Янь-ван считал поход удачным. Правитель Когурё бежал, его сильнейшие военачальники погибли или попали в плен, сокровища царского двора в Куннэсоне подпрыгивали на кочках, разложенные по телегам обоза. Когурёсцы долго не смогут оправиться от потрясения, и можно будет разобраться с Юйвэнью — последним соперником муюнов, ополчившимся некогда на их государство.

Вернувшись в Лунчэн, Мужун Хуан надарил брату множество бесполезных, по мнению Ханя, вещей: курильниц, грелок для рук и для ног, переносных жаровен, коробочек с благовониями, ароматных масел, нефритовых, серебряных и золотых украшений, хлопковых и шелковых тканей… Принимая из рук евнуха список даров, Хань ужасно злился. Не ради драгоценностей он сражался! Он бился ради спокойствия и процветания народа муюн.

Хань передал все эти ненужные ему предметы в ведение Юнь и умчался в тренировочный лагерь, с особым рвением стремясь приступить к подготовке похода на Юйвэнь, давно ставшего для Ханя важнейшим делом жизни.

В тренировках подчиненных воинов и военных советах прошел год, каждый день которого казался лишь тенью настоящего дня — того дня, когда Хань наконец исполнит свое предназначение. Государь пожаловал Ханю чин цзянцзюня. Хань плохо разбирался в иноплеменных названиях, важнее было то, что это повышение давало ему возможность воплотить свои надежды: он стоял во главе передового отряда идущей на земли Юйвэнь армии, и ему по праву принадлежала честь ступить на них завоевателем.

В середине второй луны войско муюнов вошло на равнины юйвэней устремилось к столице. Шествие армии было величественно и неудержимо — никто не смел и не пытался противостоять завоевателям. Лишь на подступах к столице посланные вперед разъезды принесли вести о приближении вражеского войска. Отряды муюнов пришли в движение и под руководством военачальников растягивались и сближались, готовясь принять бой. К юйвэням, обманутым некогда при Цзичэне, присоединились воины из Когурё, дуани, спасшиеся от Мужун Хуана, хунны разбитого Ши Ху… Все они желали справедливого возмездия за свое унижение. Хань с холма наблюдал, как противник расставляет прибывающие полки напротив армии муюнов. Хой тоже смотрел, а его беспокойная лошадь то и дело переминалась с ноги на ногу, наклонялась, чтобы пощипать траву.

— Ну что, ну что, брат? — взволнованно переспрашивал Хой. — Много ведь их, да? Много же? Мы ведь сможем их победить?

— Мы победим, если Отец-Небо благоволит нам, — задумчиво отозвался Хань, похлопывая по шее своего коня. — До сих пор Небеса прославляли муюнов, но их воля непостижима, и милость их переменчива.

— А что же делать? Хочется все-таки знать наверняка!

— Я хочу попробовать выиграть, — пробормотал Хань себе под нос.

Его внезапно осенила мысль — видно, духи предков смилостивились.

Хань приказал трубить в рога и бить в барабаны, показывая силу войска и горячее желание скорее вступить в битву. Юйвэни отозвались столь же воинственно. Тогда Хань проскакал вдоль рядов своего отряда, гарцуя на буланом аргамаке, и выкрикнул:

— Поединок!

Войско дружно откликнулось:

— Поединок! Поединок!

Хань с удовлетворением услышал, как юйвэни отозвались согласным гулом. И ему навстречу выехал их военачальник — статный воин из Когурё. Хань насмотрелся на когурёских богатырей в прошлом походе: они, действительно, казались великолепными — рослые, сильные, в тяжелых доспехах. Но он и сам был степным батыром, связанным течением крови, биением сердца с героями прошлого: с великим Таншихаем — объединителем сяньби, с отцом, собравшим земли муюнов, с братом Жэнем, погибшим за верность степным обычаям. Хань сражался не за плату наемника, им руководило не отчаяние, не страх потерять последний приют, а любовь к родному народу и желание сделать для своего народа всё возможное, лишь бы он процветал, живя в мире и довольстве. Духи предков, помогите! Вы должны помочь, ведь ваш родович выступает нынче за честь своего народа.

Хань проверил, хорошо ли закреплено цепочкой копье на упряжи коня, качнул его зачем-то вперед-назад и посмотрел прямо на противника. Тот наблюдал за Ханем с легкой насмешкой, поигрывая копьем. Им не пришлось обсуждать условия поединка: они определились, едва окинув друг друга взором. Разъехались. Обернулись. Их взгляды встретились на миг, и они одновременно ударили коней пятками в бока. Земля гремела под копытами, сердце стучало в такт так же громко. Уже близко, уже вот, вот, вот… Хань направил копье. Сейчас…

Алая вспышка, взмах огненных крыльев, беззвучный и оглушительный звон в груди, мгновенная внезапная темнота. Когда тьма рассеялась, Ханя ослепил солнечный свет, разрушающий очертания холмов и рассыпанных по ним людей. Мир зыбился, точно на землю спустился сияющий небосвод, накрыл и поглотил Ханя. Только чья-то горячая хватка не давала раствориться и исчезнуть в слепящей голубизне. Он повернул голову и увидел Хоя. Юноша крепко держал брата за плечо, с тревогой вглядываясь в его лицо. Едва Хань обернулся, Хой просиял и кивнул ему, приглашая насладиться зрелищем: стремительная река всадников, огибая их, текла двумя рукавами, смывая и разрушая вражеский строй.

— Ты убил его! Мы победили!

Хань смотрел, не отрываясь, на неукротимое кипение, безудержное движение перед собой, гул копыт и крики отзывались грохочущими молниями в груди. Он не мог отвести глаз от вспышек сабель, блеска щитов и конских крупов. Ему казалось: его предсмертная жажда никак не может напитаться созерцанием победы. Наверное, он был счастлив, умирая на коне среди своего победоносного войска.

И когда на смену свету пришла тьма, поглотившая гром, треск, боль, он был готов принять ее.

Но он не умер.