Сквозь глубину покойной темноты проступали голоса, тени, запах уксуса, крови, полынного дыма, жженой плоти, вспышки боли, теплая травянистая горечь питья, сладость воды. И снова опускалась завесой густая глухая тишь.

Хань открыл глаза. Круг чистого неба в потолке юрты смотрел ласково и тревожно. Свет и тени скользили по стенам и полу, гонимые незримым пастухом, — туда-сюда. Хань чувствовал себя отдохнувшим и свободным. Он хотел встать, но в грудь ударила боль, и обманчивое ощущение бодрости рассеялось.

Ханю надоело бесконечно проваливаться в темные сны, перемешанные с обрывками реальности, и он рад был просто лежать и смотреть на сияющий круг тооно вверху. Как хорошо, что кто-то открыл его! Может быть, Ханю следовало подумать о серьезном, попытаться хоть что-нибудь вспомнить, понять, где он сейчас и сколько времени прошло с последней битвы, стоило вызвать подчиненных, требовать докладов о происходящем… Но Хань просто радовался тому, что жив. Жить оказалось так прекрасно! Намного лучше, чем блуждать в тревожном мутном полусне-полубреду. В юрте горьковато пахло лекарственными травами, шерстью, шкурами, а снаружи проникали запахи теплой влажной земли, цветущей где-то совсем рядом яблони, далекого дымка. Там по временам ржали кони, блеяли овцы, перекрикивались люди. Так должен звучать и пахнуть мир, настоящий мир и покой.

В юрту вошел Хой с глиняной плошкой в руках:

— Ты не спишь! Как же ты всех напугал! А лекарь и говорил, что ты справишься.

— Мне нравится жить, — отозвался Хань скорее на свои мысли, чем на слова Хоя. Но тот подхватил:

— Еще бы не нравилось! Вот, лекарь велел приготовить тебе суп. Даже курицу где-то для этого отыскали.

Хань улыбнулся: для братца Хоя главная радость жизни заключалась во вкусной еде, выпивке, веселых играх, горячем азарте боя. Может быть, еще в ласках прекрасных дев?

— Улыбаешься — это хорошо, — кивнул Хой, садясь рядом с Ханем на постель. — А то стонал, метался, нес какую-то околесицу…

— Долго?

— Целую вечность!

— А если посчитать дни? — Хань усмехнулся.

— Пять дней.

— На самом деле долго… — Хань вздохнул и прикрыл глаза: сколько же всего произошло за это время!

— Нет-нет, ты не спи! — толкнул его в плечо Хой. — Ешь, а я тебе расскажу.
Разгромив войско юйвэней, муюны захватили много пленных, скота, разграбили становище правителя, нагрузили добычей сотни телег.

— Сам я, правда, ничем не разжился. — Хой с сожалением покачал головой. — С тобой ведь остался. Но тебя же государь наградит, и ты со мной поделишься, — добавил он уверенно.

Хань подумал, что никто не знает, какова будет его награда. Возможно, ею лучше ни с кем не делиться. Но отогнал печальную мысль, вслушиваясь в речь брата.

Передовые отряды ушли три дня назад, они же двигались с обозом. Хань припомнил тряскую повозку, скользящие по ее стенкам узкие полосы света и удары копья в грудь на каждой кочке. Поморщился.

Есть не хотелось. Он выпил немного супа, закашлялся, чуть не пролил остальное.

— Ты чего? — Хой с тревогой наклонился к нему. Хань помотал головой. — Дать воды?

Потом пришел лекарь с горячим отваром, принялся осматривать Ханя, неодобрительно бормоча. Когда Ханя оставили в покое, от счастья обретенной вновь жизни не осталось и следа. Боль, тошнота, неприятный привкус трав во рту и невозможность найти хоть какое-то удобное положение. Он бы обрадовался теперь глухой и липкой темноте, в которой не было ничего этого. Пусть бы там вообще ничего не было.

На следующее утро они продолжили путь. В дороге Ханю стало хуже. Мучительные дни удлинялись, гудели, напоминая бараньи жилы, которые мастер натягивает на морин хуур сухими горячими пальцами, а потом, взяв смычок, заводит долгую заунывную песню о погибших воинах и украденных невестах. Эта песня звучала у Ханя в груди непрерывно, словно кто водил и водил смычком по скрытым струнам, и ей в унисон подвывал цуур ветра, внезапно принесшего холод. Настойчивый вой ветра, тусклый и стылый, перетягивал и сжимал горячечные сны Ханя. Путешествие казалось нескончаемым. А как быстро в прошлой луне они дошли до Юйвэни боевым порядком…

Ханя почти не удивляло, что дяди, двоюродные братья и другие военачальники постоянно присылали к нему людей с расспросами о самочувствии и даже с рассказами об обстановке в передовых частях, в обозе и в отрядах арьергарда. Его это не радовало. Он ясно видел, как старательно они создавали видимость его значимости, возможно, надеясь на что-то для себя, какую-то выгоду, о которой Хань не в силах был думать. Рассчитывали на милость или, наоборот, немилость Янь-вана, которую смогли бы использовать в своих целях. Хань не желал играть в их игры. Он вообще ничего не хотел. Только перестать, наконец, испытывать боль при каждом движении. За дорогу что-то в нем переломилось. Ему стало все равно, ничто его не волновало: благодарность или зависть брата, уважение полководцев, восторг подчиненных, Хой, лекарь, их болтовня и ворчание…

Солнечный квадрат дрожал на стенке повозки, в открытом окошке сияло небо (Хань просил не закрывать: в темноте и духоте было еще тяжелее), кочки толкали в спину древком копья, колеса поскрипывали. Лунчэн медленно и нелегко приближался. Хань ждал возвращения с утомительным нетерпением, потому что устал трястись по неровной дороге, слушать унылый цуур ветра и наблюдать неспешное движение солнечного квадрата по войлоку.

Пока они добирались, лекаря в Лунчэне нашел дядя Мужун Юй. Это оказался пожилой ханец, одержимый своим делом. Он явился в усадьбу Ханя, едва они прибыли, и Ханя даже не успели уложить в постель. Осмотрев рану, лекарь долго ругался себе под нос на действия своего предшественника и его лечение. Он назначил другое питание, изменил режим, лечебные процедуры, прописал новые лекарства и ежедневно стал посещать своего подопечного. Это было тяжело для Ханя, ему даже начинало казаться, будто его жизнь не стоит таких усилий. Но когда Хань посмел высказать свои мысли вслух, лекарь грозно глянул на пациента, и в его взоре Хань увидел огонь и азарт воина, мчащего на врага. Хань понял: отныне он — поле битвы с недугом, которое этот отчаянный лекарь покинет, лишь одержав победу или потерпев сокрушительное поражение. Хотел бы Хань сражаться под началом этого полководца, да только ни на что не было сил. Даже по-настоящему захотеть жить. Между тем, лекарь прилагал невероятные усилия, доставая самые редкие снадобья и самые диковинные продукты, из которых Юнь готовила прописанные Ханю блюда: маринованный корень лотоса, ямс, сваренный в меду с сушеными ягодами годжи, суп из снежного гриба с курицей… Все это было непривычно для Ханя, казалось невкусным. Да и не хотелось ничего.
Проведать о его здоровье присылали все реже и вскоре, кажется, совершенно о нем забыли. И он думал об этом с облегчением. Вот и хорошо. Он бессилен, никому не нужен. Может быть, брат простит ему его победу. Впрочем, какой смысл в прощении, если Хань все равно умрет?

Он лежал целыми днями и смотрел, как ветер колышет занавески от насекомых, прижатые плоскими камнями, и как тени деревьев, растущих во внутреннем дворике, танцуют на натянутом полотне. Юнь хорошо заботилась о нем. Хой временами пытался растормошить, рассказывал о смешных случаях в тренировочном лагере, о том, как Ханя ждут. В последнее Хань не верил. Хой это чувствовал, все реже заводил веселые разговоры, даже как будто старался избегать Ханя. Хань не сожалел и об этом. Рассказы брата казались ему скучными. Все казалось скучным. А однажды ему стало так невыносимо скучно, что он не выдержал и спросил Юнь:

— В доме есть ведь какие-нибудь книги?

— Книги есть. Что желает прочесть господин?

— Как звали того поэта, который написал стихи про бобы?

— Господин имеет в виду эти стихи?

Варят бобы,
Стебли горят под котлом.
Плачут бобы:
«Связаны мы родством,
Корень один —
Можно ли мучить родню?
Не торопитесь
Нас предавать огню!»

— Кто их написал? — переспросил Хань.

— Цао Чжи. Господин желает прочесть?

— Принеси.

Юнь ушла, и тоска накрыла Ханя, стиснула, лишила дыхания. Почему он расхотел жить? Почему не мог ничему радоваться больше? Из-за раны? Из-за страха перед братом? Или из-за того, что исполнил свое предназначение? Сделал всё, что мог, для своего народа и стал бесполезным?

— Но я мог бы сделать что-то еще, — прошептал он. И вдруг почувствовал нежный свежий аромат, принесенный порывом ветра. Он приподнялся на локте, чтобы лучше распробовать его. В этот миг вошла Юнь с книгой. Она с тревогой приблизилась к нему:

— Господин чем-то обеспокоен?

— Скажи, что так пахнет, Юнь?

Юнь замерла на мгновение, ветерок вновь всколыхнул занавески и коснулся их лиц душистым рукавом.

— Это померанцы, господин, — улыбнулась Юнь. — Между флигелями растут два горьких апельсина. Они цветут уже несколько дней. Господин хочет посмотреть? Я велю срезать ветку.

— Нет, Юнь, я хочу полюбоваться цветущими деревьями сам. Хой уже вернулся?

Выход во внутренний дворик стал настоящим приключением — не проще военного похода. Одеться, причесаться, подняться с постели, преодолеть расстояние в несколько чжанов… Когда Хань выбрался из дома, под померанцевым деревом уже стоял узкий чуан с подставкой под спину, низкий столик, на котором Юнь разложила принадлежности для варки чая, переносная жаровня — столько всего, чтобы просто посмотреть на цветущее дерево!

Хой помог ему устроиться на чуане. Уже вечерело, и Юнь велела укрыть Ханю ноги. Белоснежный цветок померанца упал на покрывало, Хань осторожно взял его, поднес к лицу. Хой, непривычно молчаливый, присел рядом. Юнь помешивала в котле свое травяное варево. Хань не понимал вкуса чая, но видел, что ей нравится заниматься приготовлением, и учился пить этот странный напиток. В конце концов, выпить маленькую чашечку этой жидкости гораздо проще, чем плошку лекарственного отвара. Хань откинулся на спинку и залюбовался на горький апельсин, усыпанный жемчужным цветом, сквозь ветви просвечивало золотистое предзакатное небо, и воздух полнился благоуханным перламутровым сиянием. А как там за городом? Хань представил поля в зеленоватом шелке всходов, холмы и небо, много-много вольного неба, не стиснутого крышами и заборами. Нет, от жизни нельзя было добровольно отрекаться.
Юнь подала чашку чая ему, затем Хою.

— Налей себе тоже, — сказал Хань. Она послушно налила и себе. — Пусть это не кумыс и не вино, — Хань усмехнулся, — но тоже сгодится. Я обещаю вам, что с нынешнего дня снова стану жить. Мне нравится жить!

А потом до темноты Юнь читала им с Хоем стихи этого ханьского поэта…

Я благородных дум
Не в силах скрыть,
Хочу всю землю
Умиротворить.
Сжимаю меч —
Он верный друг громам —
И в бой готов,
Отважен и упрям.

И в самом деле, Хань понемногу пошел на поправку. Лекарь уже не так ругался, а вскоре перестал посещать Ханя ежедневно и, наконец, заявил, что рана совершенно зажила, и господину надо лишь набираться сил и ни в коем случае не торопиться. Хань и не торопился.

Дядя Мужун Юй перед отъездом в ставку зашел проведать Ханя и сообщил тревожные слухи. Говорили, будто Янь-ван, узнав о выздоровлении брата, не проявил радости, скорее выразил недовольство. Мужун Юй звал Ханя к себе, как только тот окончательно оправится и сможет выдержать долгую дорогу в седле. Хань обещал приехать. Мужун Юй лишь вздохнул тяжело и обнял племянника на прощанье.

Да, Хань никак не мог перестать оглядываться на брата. Опасался, тревожился. Он не спешил покидать дом, хотя и не привык подолгу ничего не делать, сидя на одном месте. Впрочем, сейчас ему помогала Юнь. Они теперь целыми днями читали книги из кабинета прежнего хозяина дома. В основном, Исторические записки Сыма Цяня и стихотворения Цао Чжи. Или просто сидели молча и смотрели друг на друга. Лицо Юнь казалось Ханю целым миром. В общем-то, сейчас, когда Хань едва встал на ноги, ему и не нужно было ничего больше, и он это понимал.

В начале пятой луны Хань впервые выехал на верховую прогулку за город. Хой ехал рядом с ним. Лошади шли шагом: Хань еще неуверенно чувствовал себя в седле. Ветер катил по полю волны зеленеющих хлебов, по небу плыли торопливые облака, на лету меняя обличье, а их тени скользили по земле, и весь мир был пронизан светом, полон ветра, движения, дыхания. Хой сначала, по привычке, болтал без умолку, но постепенно, не получая от Ханя отклика, замолчал и просто оглядывал прекрасный пейзаж, неторопливо разворачивающийся перед ними.

Хань посмотрел вверх: в сторону реки пролетели две цапли. Сарыч, сидевший на верхушке сухого дерева, кинулся вниз, подхватил добычу. Порыв ветра спутал волосы Ханя, и внезапно необъяснимое беспокойство коснулось его души. На ум вдруг пришли тревожные строки Цао Чжи:

Выше, выше, —
А куда, не знаю.
Нет у неба
Ни конца, ни края.
И моим скитаньям
Нет предела,
Жертвую
Своею головою.
Рваной тканью
Не прикроешь тела,
Сыт не будешь
Горькою травою.

Хой посмотрел на брата с удивлением, которое сразу же выразил в словах:

— Какие скитания? У тебя же есть дом! И ткани на одежду у тебя достаточно, да и горькие лекарства ты уже не пьешь. Отчего читаешь такие печальные стихи?

Хань пожал плечом. Он и сам толком не мог понять, откуда прилетали дурные предчувствия, где они зарождались, зачем смущали его.

Вечером Ханя посетил Ван Юй. Подали чай, личи, восковницу, абрикосы… Юнь хорошо разбиралась в ча го — фруктах и плодах к чаю.

— Да простит меня господин командующий за столь скромный прием, — Хань раскланялся, подражая ханьским чиновникам, на которых насмотрелся при дворе брата.
— Лекарь не позволяет мне пить вино. — Это была правда. Юнь следила пристально за исполнением предписаний лекаря и ни за что не подала бы Ханю вина даже ради высокопоставленного гостя.

— Я смотрю, господин цзянцзюнь обучился хорошим манерам, — рассмеялся Ван Юй. — Мне не нужны роскошные закуски. Чай вполне подойдет для нашего разговора. Господин цзянцзюнь готов выслушать?

Хань кивнул.

— До государя долетели слухи, что ты идешь на поправку. — Ван Юй отпил глоток, пристально глядя на Ханя. — И он в кругу особо приближенных выразился в том смысле, что ему это не нравится.

Хань согласно покачал головой.

— Хань! Тебе лучше уехать. В Пэкче, в Силла — куда угодно. Он не даст тебе жить. Твоя беда в том, что ты его родной брат, та же кровь. Ты доблестен, самоотвержен, честен. Ты для него опасен. Беги, пока он не решил, как поступит с тобой.

— Куда и как я убегу? — тихо отозвался Хань. — Сегодня я впервые за три месяца сел в седло, проехал шагом несколько ли, а устал так, словно скакал день и ночь.

— Я передам государю, что слухи о выздоровлении господина цзянцзюня сильно преувеличены, — сказал Ван Юй, допив одним глотком оставшийся чай. — И все же имей в виду: как только почувствуешь себя в силах, уезжай без промедления. Я не хочу, чтобы такой славный воин, как ты, бессмысленно погиб из-за зависти своего брата.

— Благодарю господина командующего за заботу и наставления, — поклонился Хань.

— Никуда не поедешь? — с горечью переспросил Ван Юй.

Хань помотал головой. Как он сбежит? А те, кого он привязал к себе, попадут под удар Янь-вана? Зная мстительность Мужун Хуана, нельзя было сомневаться в том, что он отыграется на Хое, Мужун Юе, Юнь. Его гнев мог бы зацепить кого угодно и в первую очередь самых близких.

— Господин командующий, — Хань глянул на Ван Юя умоляюще, — если со мной что случится, позаботьтесь о братце Хое и девице Юнь.

— Сделаю всё, что будет в моих силах. Обещаю. — Ван Юй сжал руку Ханя, вопреки всем предписаниям приличий. Нельзя сказать, что его слова успокоили Ханя.
Ван Юй ушел, а в комнату проскользнул Хой:

— О чем вы говорили?

— Господин командующий приезжал справиться о моем здоровье. Государь интересуется, — пояснил Хань равнодушно.

— Почему он говорил, что тебе надо бежать? — не унимался Хой.

— Ты подслушивал? — раздраженно бросил Хань.

— Немного… — Хой смущенно потупился.

— Я не знаю, что там происходит во дворце и в голове моего царственного брата, — вздохнул Хань. — Но, похоже, ничего хорошего. Он боится, что муюнские вельможи, несогласные с его политикой, воспользуются любовью ко мне простых воинов, тоже, кстати, многим недовольных, и… Не хочу об этом думать.

— Но ты ведь не собираешься?.. — с ужасом прошептал Хой.

— Я собираюсь просто радоваться каждому дню, который даровали мне Небеса, — улыбнулся Хань. — И завтра снова отправиться на загородную прогулку. Ты со мной?

— Завтра не могу: завтра у меня дежурство, — с сожалением отозвался Хой. — Хотел бы я быть, как ты, свободным человеком.

Хань промолчал, глотая невыносимую горечь. Что понимал братец Хой? Хань не знал, сколько еще дней ему отпущено Небесами до тех пор, пока брат решит, что настала пора с ним покончить — какая уж тут свобода? Он покачал в пальцах забытую чашечку чая и выпил одним глотком.

— Это хорошо, что ты так думаешь. Очень хорошо, братец Хой.

Хань поднялся и, не обернувшись на растерянного Хоя, вышел во внутренний дворик.
Розоватые сумерки заняли всё небольшое пространство между постройками, сделали его еще теснее, душнее. Сильно пахли пионы в горшках, стрекотал одинокий кузнечик. Вечер загустел, засахарился — темный мед, и на донышке небесной чаши заблестели первые звезды. На юге, в течении Небесной реки, сиял Драконий хвост Вэй — хорошее созвездие, означающее наследника правителя. Зачем Ханю нужны были знания, которые так старательно вбивал им в головы учитель, приглашенный отцом? Вовсе не пригодились. Но Хань любил небо и звезды. Любил смотреть на них и узнавать, как узнавал письменные знаки чужого языка, сложенные кем-то в стихи и рассказы. Созвездия говорили ему о величии Отца-Неба, о его несокрушимой власти надо всем земным и тленным. Драконий хвост сверкающей тушью выводил в небе слова, когда-то сложенные Цао Чжи в правильном порядке:

Пусть он погибнет —
Смерть не страшна,
Как возвращенье,
Примет ее.

Сзади тихо подошел Хой, положил руку на плечо Ханю:

— Прости, я огорчил тебя чем-то?

— Нет, ты тут ни при чем.

— А что тогда?

— Просто хотел посмотреть на звезды. — Хань обернулся к брату и весело добавил. — И кузнечика послушать.

Лето входило в силу. Хань каждый день выезжал за город рано утром, едва открывали ворота, чтобы успеть вернуться до жары…

Близился вечер, зной растекался повсюду, поднимая пыль, сколько бы слуги ни брызгали водой горячую плитку внутреннего дворика. Хань и Юнь сидели между постройками северной стороны в тени бамбука и ели ледяной арбуз, только что принесенный из погреба. Из-за угла появился раскрасневшийся Хой:

— Хорошо вам! — он плюхнулся прямо на землю поближе к арбузу и сунул в рот большой кусок. Хань и Юнь переглянулись. Хань больше всего на свете любил их молчаливые беседы. Хой жевал арбуз, говорил с набитым ртом, жаловался на жестокое начальство, на страшную жару, на строптивого коня, на ленивых подчиненных, а Хань и Юнь смотрели друг на друга. И в этом была полнота счастья.

Десять лет назад, выступая с братом Жэнем против Мужун Хуана, Хань не думал ни о ком. Он вступался за попранные устои пращуров, за степную волю, за свой родной народ, как он полагал. Ничто его не заботило, кроме высокого долга перед душами предков. Он не любил по-настоящему ничего, кроме своего умозрительного идеального государства сяньби, где все племена едины, свободны и благоденствуют под рукой достойного правителя, которого он видел в брате Жэне. С тех пор он столько успел потерять… В общем-то, он потерял всех, кто был дорог, и всё, во что верил. Ему осталось так мало и так много: троюродный брат, девушка, подаренная государем, тесный дворик пожалованной усадьбы, резкий запах цветущей сирени и кусочек холодного арбуза. Он должен был хранить эти бесценные дары до последнего, наслаждаясь каждым мгновеньем бытия. Он старался оставить тревоги и заботы, но невозможно же постоянно радоваться! Страх порой подступал близко-близко. Не о себе, но о тех, кто останется в зыбком и шатком мире, где жару сменяет холод, а вслед за милостью приходит наказание, несправедливое и жестокое.

Тяжелый зной не унимался, он зрел, как нарыв, набухал, тяжелел. За арбузом последовал чай с персиками и лонганами… А потом налетела гроза. Первым под дождь выскочил Хой. Он шлепал босиком по огромной луже, разлившейся по всему двору, и подставлял лицо под теплые струи ливня. Хань спустился следом — очень уж задорно и соблазнительно веселился Хой. Как в детстве. Юнь стояла в дверях, хохотала, глядя на братьев, но все же каждый раз вздрагивала от ударов грома. Вдруг их безудержное веселье показалось Ханю немного страшным. Будто последним.

Гроза пролетела. Ветер разогнал тучи. Хой заявил, что устал, и ушел к себе. Юнь мягко вытерла рукавом мокрое лицо Ханя:

— Может быть, господин желает помыться?

— Я же просил не звать меня господином, — Хань удержал край душистого рукава, прижал к губам.

— Идем, я помогу тебе помыть голову, — Юнь не сводила с него взгляд. — Вода уже готова.

…Хань боялся этого, потому что был уверен: ему недолго осталось жить. Но Юнь… Как тут удержаться? Он так давно не касался женщины, а Юнь, самая желанная на свете, хотела того же, чего и он.

— Мне страшно за тебя, — Хань расправил большим пальцем ивовый листок ее левой брови. — Я не властен над своей жизнью.

— Никто не властен.

— Но я…

— Не важно. Земная жизнь всегда заканчивается. Рано или поздно.

Нет границ
У небес и земли,
Жизнь — как иней
В утренний час.

Юнь читала стихи нараспев, одно за другим, и Хань потихоньку задремал. Сон его прервал тревожный оклик слуги:

— Господин! К вам посланные от государя.

От государя? Приятная истома сменилась ледяным напряжением. Сон слетел. Они с Юнь поспешно одевались, чтобы достойно встретить посланников Янь-вана.
Хань не знал этих людей: то ли новые евнухи, то ли просто не приходилось сталкиваться с ними в силу их своеобразных обязанностей. Когда Хань опустился на колени, старший из них извлек свиток из шкатулки и зачитал приказ государя. Хань даже как будто почувствовал облегчение: свершилось. Юнь и Хой стояли за перегородкой, все слышали, конечно.

— Можно мне выйти во внутренний двор? — Хань взял меч. Посланники переглянулись и кивнули одновременно. Последовали за ним. Промытое дождем небо сияло звездами ярче обычного. Сердце-Синь на востоке пульсировало, истекало светом. Не сводя с него глаз, Хань пропел:

— Сложит алое солнце
Крылья за черной горой,
Рассыплются по небу звезды —
Сияющий путь домой…

Он слышал, как Хой и Юнь замерли за его спиной не дыша. Обернулся, кивнул ободряюще, улыбнулся, достал из ножен меч и перерезал себе горло.


********
Все стихи в этом тексте принадлежат Цао Чжи, а переводы - Л.Е Черкасскому. Кроме песен. Первую (про ветер, тростник, солнце и звезды) сочинила я. А вторая - переделка монгольской песни "Сэр, сэр, салхи".