Выйти на балкон, выпить чашку кофе, закурить сигарету и…

С м о т р е т ь. На пробивающиеся сквозь облака лучи солнца, на деловитых людей, спешащих на работу. Они пересекают дорогу, будто переплывают реку Стикс. И так хорошо делается оттого, что всем им куда-то надо, а мне – никуда не надо. Я смотрю на них сверху, как домашний кот, и сыто жмурюсь. Меня никто не ждет. Облака-кашалоты плывут мимо, хоть и медленно. Значит – им тоже куда-то надо. А мне никуда не надо. Смотреть на смешную рыжую собачку, похожую на пушистый шарик, на старушку в малиновой курточке, зеленых джинсах и серебристых кроссовках. Смотреть, как выгуливают на шлейке кота, как плывут мимо краснобрюхие трамваи, катятся, тяжело дыша, автобусы.
В д ы х а т ь. Запах булочек с корицей из пекарни на первом этаже, запах свежескошенной травы, городской смог, аромат кофе, солнца, пыли и ветра, дыма, духов, горячего асфальта, прошедшего дождя, сирени и черемухи.

Так бы и провела я, наверное, вечность, если бы она существовала. С осознанием того, что жизнь прожита, проект завершен, можно перекурить. Ради этого момента я, быть может, и существую.

Рядом со мной расположился в кресле небольшой плюшевый опоссум. Изрядно потрепанный, даже погрызенный (не мной), со стертыми зрачками. Я дорисовываю ему зрачки фломастером, но они стираются снова. К этой игрушке я привязана с детства. Лапы у опоссума розовые, пальчики врастопырку, пасть разинута. Животное придурковатой наружности.

- Понимаешь, - говорю я ему, - я всегда хотела быть в своей жизни посторонней. Как женщина в сером, идущая сквозь нарядную, цветастую уличную ярмарку. Хочу пройтись по своей жизни, словно женщина в сером… Запомни этот образ, опоссум. Мы с тобой где-нибудь его используем.

Ничего не отвечает опоссум.
- Ты понимаешь, о чем я говорю?
Молчит.
- Что ж, не страшно… Никто не понимает.
Я делаю еще одну затяжку и продолжаю.

- Когда мне было двенадцать, мои родители часто ссорились. А я выходила на балкон, облокачивалась на перила и смотрела на солнце. Или на тучи, на перьевые облака, на макушки высоток, вырисовывающиеся в тумане, на звезды, на то, как густое черное небо сначала синеет, потом становится сизым, начинает розоветь. На балконе я долго стояла в наушниках и слушала музыку. А стены квартиры сотрясали родительские крики:

- Эгоист! Ты всегда думал только о себе!..
- Зачем ты вообще вышла за меня замуж? Какая же ты дура! Дура!..

Потом мама, как всегда, начинает плакать, и с кухни доносится звон бьющегося стекла. Крупные осколки заметают веником, а мелкие, невидимые глазу, остаются. И утром, придя на кухню позавтракать, я буду слышать, как хрустит под моими ногами стеклянная пыль.
Но это потом. А пока я была на балконе, я ничего не слышала, а значит, ничего плохого и не происходило. Только Брайан Молко в наушниках пел: «Instead of stressed, I lie here charmed…» Вместо того, чтобы расстраиваться, я лежу очарованный.

А еще у меня была странная привычка. Стоя на балконе, я любила свесить руки с перил и крутить в руках какой-нибудь хрупкий предмет – например, любимую кружку или плеер – держа его над пропастью, над бездной. Это обязательно должен быть какой-то дорогой для меня предмет. И я пыталась представить, как сейчас ослаблю хватку и выпущу его из рук, позволю покинуть меня. Как он мгновенно рухнет вниз, как по асфальту разлетятся осколки. Мы жили высоко, на пятнадцатом этаже.
И от этой мысли мне делалось жутко, и одновременно сладко. Было страшно, что я действительно могу сделать это, что-то в этой мысли притягивало меня. Но я ни разу не смогла не то что разжать руки, а даже просто представить себе это. Это было для меня за гранью возможного.

Потом я стала сбегать на балкон все чаще и чаще, даже когда родители не ссорились.

У меня не было друзей, не было подруг, братьев или сестер. Мама говорила, что я бегу от жизни, и совершенно зря.
- Это лучшие годы твоей жизни! – заявила она, когда мне было пятнадцать. – Ты этого сейчас не понимаешь, но когда-нибудь ты вспомнишь и скажешь: это были лучшие годы моей жизни…

- Ты никогда не вспоминала тот период со словами «лучшие годы моей жизни», - заметил опоссум.
- Да, ты прав, опоссум. Никогда. Это объективно был отстой. А если и вспоминала – так только то, как стояла на балконе и смотрела на солнце.

Я делаю паузу, молчу и жду, когда опоссум спросит, что же было дальше. А он ничего не спрашивает - пялится на кружащую в воздухе золотистую пыль, на несколько сизых птичьих перьев и блестящую на солнце паутину в углу балкона.
- Ты, наверное, хочешь спросить, что же было дальше, - откашлявшись, говорю я.
- Я? Нет, вовсе нет.
Паршивец плюшевый.

- Ну, предположим, ты все-таки спросил. Так вот… Лет так в восемнадцать моя жизнь, наконец, начала наполняться яркими, словно причудливые птицы, мгновениями. Птицы эти были не только яркими, но и опасными: иногда они больно хлестали меня крыльями по лицу и пытались выклевать глаза. Я сама, сознательно насыщала свою жизнь событиями. Этот крестовый поход в реальность был мне необходим: юность требует великих свершений, кровь кипит, соблазны манят. Поэтому – танцы, театральная студия, литературная студия, друзья, вино, свидания, фестивали, песни под гитару, первая любовь и первые заработанные деньги. И во всем этом переплетено масса чувств и эмоций: и неловкость, и стыд, и восторг, и боль, и ревность, и страх. Тебе, к примеру, знакомо это чувство, когда за год два раза признаешься в любви первой – почти как Татьяна Онегину – и оба раза слышишь в ответ что-то типа: «Круто. Ну… гм… спасибо, наверное…»? После такого ты ощущаешь себя самим жалким уродом на свете. Хотя, конечно, откуда тебе это знать, ты же опоссум…

К моему удивлению, опоссум ответил, что это чувство ему хорошо знакомо.

- И вот как раз этот период я вспоминаю порой как лучшее время своей жизни. Потому что – эмоции. Мне нужны эмоции. Нам всем нужны эмоции. Мы на них растем, как тесто на дрожжах. Мы питаемся ими. Так вот, все эти яркие события нужны мне были позарез - но не сами по себе, а по большей части ради ощущения полноты жизни и будущих воспоминаний. Я слишком хорошо помнила «…и жизнь его похожа на фруктовый кефир…» - и я такого вялого существования не хотела.

Но тут такое дело, что насыщенная жизнь часто сопряжена с постоянным выходом за пределы зоны комфорта. И, признаюсь честно, даже во время самых пронзительно-приятных моментов мне было глубоко не по себе – будь то трепетное первое свидание, зарождение дружбы или крутая вечеринка. Я всегда стремилась скорее завершить событие: раньше всех уйти домой, отказаться, если предлагают проводить. Соврать, что мне в другую сторону. Мне было страшно, что все пойдет не так, что я все испорчу – из-за этого я потела, краснела и разговаривала неестественно высоким голосом. Момент был хрупок и рождался у меня на глазах. Мне хотелось поскорее схватить его, пока не отобрали, и бежать куда подальше. Словно мне удалось стащить конфету в магазине вечности, и я боялась, что меня поймают охранники.

И это я говорю сейчас про лучшие моменты, опоссум. В иные мне и вовсе хотелось застрелиться. Например, когда в университете на дне открытых дверей мне вручали какой-то сертификат, и наш декан при всех – а там была толпа студентов – начал смеяться над моей походкой и показывать мне, как должна правильно ходить женщина… Или, например, мой творческий вечер, где я читала отвратительные стихи… А уж прохождение практики в детском лагере вожатой – ууу, это отдельный вид кошмара… А когда я вспоминаю, как глупо вела себя с мужчинами, мне просто хочется покинуть эту планету, чтобы уж точно никого из них никогда не встретить на улице.

Но ведь все это было нужно, не так ли? Нужно и важно. Потому что все печальные, радостные и тревожные события имеют одинаковый вес, и, перемалываемые жерновами памяти в воспоминания, становятся практически неотличимы друг от друга со временем.

Опоссум зевнул.

- Тебе что, не интересно?
- Я всегда зеваю, когда мне интересно, - ответил он словами моего преподавателя из театральной студии, куда я ходила в юности.

- Ты, возможно, уже начал понимать, к чему я веду. Лучшие моменты нашей жизни становятся лучшими только после того, как произошли. Мы не можем в полной мере осознать и осмыслить то, что происходит сейчас. Как не можем осознать, пишем ли мы великую книгу или полное дерьмо. Мне нужно время, много времени, чтобы оценить прошедший момент, подумать о нем. Заново прожитый в моих воспоминаниях, он становится по-настоящему значимым, сияющим, многогранным.

Я-то об этом давно догадалась. Еще тогда, в юности, я часто ловила себя на мысли, что в особо напряженные, судьбоносные моменты мне хочется на время покинуть свою жизнь через запасной выход. Ведь где-то же он наверняка есть. Просто выйти на балкон покурить, оставив кого-то проживать этот миг вместо меня. А потом, когда все пройдет, вернуться. Ведь высший сорт радости для меня – это что-то вроде радости писателя после удачно написанной главы. Но одному черту известно, насколько мучительно было ее писать.

И, знаешь, у меня все получилось. Только никому не говори, опоссум, это секрет. Со временем я научилась расщепляться. В самые ответственные моменты – включая свою собственную свадьбу – я выходила покурить, а мой двойник проживал мою жизнь вместо меня. Злость, слезы, похмельный бред, букет невесты, прыжок с парашютом… Я пускала дым колечками и подглядывала изредка сквозь стеклянную дверь, чтобы не пропустить крутые виражи сюжета.

Много всего случилось, опоссум. Разводы, измены, болезни, смерть родных, безденежье, кредиты, бессонные ночи… И прекрасного, конечно, тоже было много. Но что на самом деле было приятнее всего – так это быть здесь, в курилке, с тобой…

Опоссум фыркнул.

Кажется, солнце уже начинает садиться. Так быстро…

Облокотившись на парапет, я задумчиво вертела в руках сотовый телефон. Если я его сейчас уроню – он упадет прямо на крышу пекарни. Крыша усеяна осколками бутылок, сигаретами и прочим мусором, который бросают из окна наши славные соседи. А вот у меня так ни разу ничего бросить с балкона не получилось.
Еще тогда, в подростковом возрасте, когда я держала над бездной любимые предметы и представляла, как они падают, мне хотелось все-таки хоть раз что-то уронить. Я пыталась тренироваться на более мелких, ненужных вещах: лист бумаги, огрызок яблока, пустой флакончик из-под лака для ногтей. Но у меня ничего не вышло: пальцы намертво сжимались. Я ничего, абсолютно ничего не могла отпустить. Впору было обращаться за консультацией к нашему коту: очень уж хорошо ему удавалось ронять предметы…

- Так вот – ты спрашиваешь: «А зачем вообще все это было нужно?» - снова обратилась я к своему плюшевому приятелю.
- Я ничего такого не спрашивал. Я опоссум.

- Потому что я их люблю, все-все-все эти моменты. Но люблю на расстоянии. Как энтомолог любит засушенную и наколотую на булавку бабочку, когда жизнь обездвижена, перестает мелькать, дергаться, кружиться. Когда я могу рассмотреть ее, как инсталляцию в музее и спокойно перейти к следующей. Когда у меня сколько угодно времени на ее изучение. Когда мне не нужно жить ее.

«Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» - часто спрашивают в детстве. Я отвечала, что хочу стать учительницей или психологом, но хотела-то я стать невидимкой. Пройтись по своей жизни неузнанной, ночью, когда все спят, тихонько собрать в большую котомку сонные мгновения. И смаковать их в предутренней тишине, как шоколадные конфеты. Смаковать, смаковать, смаковать…

А еще знаешь что, опоссум? С годами я начала сбавлять обороты. Создавать все меньше событий. Я думала – может, и правда, лучше потише, помедленнее… Но оказалось, что если ты не создаешь события, то они происходят все равно – они приходят извне. Они сами начинают тебя создавать. Иногда они происходят не у одной меня, а во всей стране, во всем мире, и я ничего, ничегошеньки не могу с этим сделать. И чем больше от жизни бежишь – тем больше происходит того, на что ты никак не можешь повлиять…

- Можно ли потрогать облако? – внезапно спросил меня опоссум. Кажется, он совсем меня не слушал.
Над балконом нависли густые белые облака с очень четкими краями. Они казались реальными и осязаемыми – ну точно овечки до стрижки. Казалось, и на ощупь они должны быть примерно такими.
- Вопрос очень важный, - согласилась я. – Меня он занимал всю жизнь – даже, пожалуй, намного больше, чем то, о чем я тебе сейчас рассказала.
В общем, даже если у тебя вдруг появится возможность потрогать облако, реальность тебя разочарует. Облака – это всего лишь пар, холодный и мокрый. И какие бы удивительные формы он не принимал, это лишь сгусток тумана, который кажется нам сахарной ватой.
Разве это не величайшая несправедливость на свете? Наверное, драгоценная возможность гладить пушистые бока жмурящихся на солнце котов дана нам только лишь в утешение за то, что мы не можем потрогать облака из своих фантазий.
- Тогда давай просто на них смотреть, - сказал опоссум.
- Это мы и делаем.

Солнце садилось и никак не могло сесть, словно у него не получалось разглядеть взлетно-посадочную полосу. Сигареты кончились, и я достала из куртки другую пачку.
Глядя вниз на крышу пекарни, я вдруг увидела там свой телефон. Он лежал посреди осколков стекла и окурков, расколовшийся на части. В какой-то момент я все же отпустила его, и даже сама этого не заметила. Наконец-то у меня получилось ослабить хватку.
- Ну что ж, пора возвращаться в реальность, - вздохнула я и толкнула дверь. Но дверь не поддалась. Видимо, я случайно ее захлопнула.
- Эй! – крикнула я, стучась в стекло. Но почти сразу поняла, что это бесполезно. Я увидела себя со стороны – там, в комнате, лежащей на полу без сознания. Увидела склонившихся надо мной людей. Издалека, словно сквозь плотный слой ваты, я слышала сирену «Скорой помощи».

Мне часто говорили: «Ты настолько рассеяна, что опоздаешь даже на собственную смерть.»
Так все и вышло - я ее пропустила. Заболталась с опоссумом. Очень жаль, потому что теперь я никому не смогу рассказать, что смерти нет.
- Может, ты им расскажешь, опоссум?
- Вот еще, - воспротивился мой друг. – Пусть живут в неведении.

Плохая новость для некоторых: никакого рая тоже нет. Только балкон, вечный закат, сигарета, огни фонарей и чувство приятной усталости. И за плечами, вместо крыльев – вся прожитая жизнь, на осмысление которой у меня всего лишь вечность.

С м о т р е т ь. На длинные тени уставших людей, возвращающихся с работы. На маленькую девочку в красном платье, бегущую по изумрудной, ослепительно сияющей в лучах уходящего солнца траве. На брызги фонтана вдали, на играющих детей, на старушек у подъезда, на толстую четырехцветную кошку. На алый мяч солнца, вечно летящий в невидимое баскетбольное кольцо. На жмурящиеся на солнце облака.
В д ы х а т ь. Запах далеких костров, сахарной ваты, аромат креозота, поп-корна, цветов, ванили и шоколада, запах сигарет, сырости, леса и яблок…